Из ледяного плена

* * *Следующую неделю Алексей Зубов прожил в какой-то счастливой горячке, поскольку встречи с Велимирой стали ежедневными. Между этими встречами он вряд ли осознавал себя в пространстве, с трудом фокусируясь на рабочих делах, которые, к сожалению, никто не отменял.

Помимо убийства Бориса Самойлова, у них в производстве было еще несколько дел, так что служебные задачи валились одна за другой. Он записывал их, чтобы ничего не забыть, вычеркивая, когда дело уже выполнено, и спустя десять минут уже вряд ли мог вспомнить, что делал, с кем встречался, что говорил.

"Коллеги относились к его странному поведению с легким недоумением, которое, впрочем, вслух не выражали. У каждого, как известно, свои причуды. А он, механически отвечая на их вопросы, совершая телефонные звонки и терпя начальство на планерке, мучительно ждал вечера, чтобы снова увидеть эту необычную девушку, отчего-то так сильно зацепившую его, что ледяной панцирь, сковавший его шесть лет назад, треснул.

Нет, он не исчез совсем. Каждый вечер, возвращаясь со свидания (это же можно было считать свиданиями, правда), он боялся, что охвативший его сладостный морок рассеется.

Он ни с кем не мог это обсудить, потому что никогда и ни с кем не мог говорить об Анне и о связанном с ней своем личном крахе. Пожалуй, исключение составлял только один человек – психиатр Стас Крушельницкий, тот самый врач, первым поставивший Анне диагноз и по иронии судьбы отправивший ее за больничную решетку.

Зубов всего один раз разговаривал с ним после того, как все случилось. Он пришел выяснить, можно ли вылечить Анну, но они с Крушельницким больше часа проговорили о самом Зубове. Это был очень болезненный разговор, но крайне необходимый, потому что без него Алексей, пожалуй, и вовсе наложил бы на себя руки от безвыходного отчаяния и внутренней боли, такой сильной, что он не мог ни спать, ни есть, ни дышать.

Стас приглашал его приходить еще, потому что видел, что Зубов нуждается в помощи, но он больше так и не пришел, потому что уехал из города. И вот сейчас те чувства, что вызывала в нем Велимира, настолько завораживали, притягивали и пугали одновременно, что он, покопавшись в ворохе старых бумаг, нашел визитку Крушельницкого и позвонил, надеясь, что телефон остался прежним.

Крушельницкий взял трубку после второго гудка.