Среди всяких пересуд, господствовало презрительное отношение к Японии и японцам, и наиболее самоуверенные речи приходилось слышать от Военного Министра Куропаткина, который, ссылаясь на свою недавнюю поездку в Японию, постоянно твердил одно: «разве они посмеют, ведь у них ничего нет, и они просто задирают нас, предполагая, что все им поверят и испугаются».
Столица жила своею обычною жизнью и даже веселилась больше обыкновенного. В Эрмитаже дан был даже, после большого перерыва, придворный спектакль, на котором присутствовал весь дипломатический корпус, не исключая и японцев, явившихся, как всегда, в полном составе.
Правда, что с появлением их как-то стали больше переговариваться втихомолку, а во время театрального перерыва, в залах стали собираться группы и из их среды раздавались голоса о том, что из Владивостока пришли какие-то известия о каком-то морском столкновении в Порт-Артуре, но никто ничего толком не говорил, и все разъехались в самом благодушном настроении.
На утро получилось, однако, совсем иное.
Газеты сообщили открыто, что на рейде Порт-Артур, без всякого предупреждения, совершено нападение японскими миноносцами на нашу эскадру, и два броненосца «Паллада» и «Ретвизан» выведены из строя. Война между Россией и Японией началась без объявления ее. Общее настроение было, конечно, полно возмущения от такого явного нарушения обычаев всего света, но никакой тревоги не было. Все смотрели на это как на эпизод, никто не придавал ему никакого значения и презрительные слова «макаки» по отношению к японцам, приправленные полнейшею уверенностью в быстром окончании «авантюры», не сходили с уст.
Стали однако, тотчас же принимать нужные меры.
Я не знал в первую минуту, что делалось по Военному Ведомству, но в тот же день – 28-го или 29-го января – Гр. Сольский пригласил меня к себе и решил созвать чрезвычайное заседание Департаментов Государственного Совета, для решения вопроса о пересмотре только что утвержденного бюджета. Работа пошла энергично и в несколько дней последовали сокращения по всем ведомствам.
В этой работе мне пришлось принять уже совершенно открытое участие. С этим фактом, хотя и выходившим из пределов законных рамок и обычаев, все примирились. Министерство Финансов не возражало и оказывало мне всякую помощь, поворчал только Государственный Контролер Лобко, но и его убедил его Товарищ Философов в необходимости помочь Романову, которому не справиться с этою работою.
