Избранница Звездного лорда

Но с их гибелью напряженность в наших отношениях исчезла.

Разве стал Корвин иным? Разве перестал быть самым умным? Нет, он просто мимикрировал под свою не самую одаренную сестрицу. И сейчас я это видела так же ясно, как и питку, которая ласково поглаживала мой локоть. Словно бы желала успокоить.

Я могла тысячу раз спросить себя, куда смотрели мои глаза, но толку-то? Если ответ один: мне так было проще. Легче, что ли. Не замечать, как Корвин ломает себя, замыкается и меняется. Нет, он не поглупел, он стал осторожнее, перестал выпячивать свой ум.

Убрал раздражающий меня фактор.

Это он подстраивался, а не я. И преуспел, раз я все приняла за чистую монету. Мой младшенький братец оказался куда более подготовлен к взрослой жизни, нежели я.

И возникал закономерный вопрос: а какой же на самом деле Корвин?

Раньше я мыслила клишированно. То есть раз он подросток, то и вести себя должен как все подростки. Но думать так было крайне глупо, потому что Корвин даже в детстве сильно отличался от своих сверстников.

Да, он изображал непоседливого, дурашливого, непоследовательного ребенка – и главным образом, для меня. А я лишь сейчас поняла, что он всего лишь играл роль. Стыдно ли мне? Да как сказать… Неприятно. И грустно, что я помнила о себе, а о нем, как о личности, – нет. Вот есть ребенок, вот его нужно кормить и одевать. Цель вижу, препятствий нет, а все остальное… Главное, чтоб вел себя как любой нормальный ребенок. А Корвин не был ни любым, ни нормальным. Чертов гений.

Сложно не восхищаться его умом и прозорливостью. Хитрый маленький бес. Можно поаплодировать и заодно дать себе сразу минус сто очков. Никудышная из меня сестра и родитель.

Я аккуратно переложила питку на одеяло, а сама ухватила подушку.

– Знаешь, что мне сейчас хочется сделать? – спросила, глядя на брата. – Удавить тебя, чертов махинатор.

И со всей силы опустила подушку ему на голову.

Мы очень редко дурачились, настолько редко, что сложно вспомнить. Но сейчас…

Мы, как две обезьяны, с хохотом и грохотом носились по спальне и одаривали друг друга ударами подушек.

Неважно, что мне уже двадцать восемь лет, а ему двадцать пять.

И неважно, что он давно перешагнул рубеж детства и перестал быть подростком. Я все еще видела его маленьким, невероятно худеньким, таким щупленьким мальчишкой, который серьезно заглядывал мне в глаза и крепко держал мои руки, когда я выла от отчаянья, узнав, что мы вдруг оказались на улице.