Избранное

Когда молчишь.

– Тьфу, проваль, так и знал, что спалюсь именно на этом… – пробормотал я.

– Так вот, Север, теперь я задам свой вопрос, – серьезно сказала девушка. – Вернее, повторю прежний: кто ты такой?

– А я повторю свой ответ, – пожал я плечами. – Я – человек.

– Ты же обещал ответить…

– Дай договорить, – перебил я. – Все верно, я тебе не солгал, я – человек. Просто я давным-давно умер.

– То есть… как? – выговорила Эсси. Глаза у нее сделались круглыми и, по-моему, начали светиться.

– Ну как все умирают… Хотя нет, – поправился я.

 – Так умирает далеко не каждый.

– Но как же… Постой, я не понимаю! Ну ладно – я, я тоже мертвая, но я – бестелесный дух! А ты… Ты же ходишь, разговариваешь, и…

– Мертвяки тоже ходят, – хмыкнул я. – Правда, с разговорами у них не очень.

– Давай, я расскажу все по порядку? – предложил я. – Не то ты совсем перепугаешься.

– И вовсе я не боюсь! – нахмурилась Эсси. – Придумал тоже… Рассказывай, Север!

Я сел поудобнее, подумал, с чего лучше начать, потом заговорил:

– Я упоминал как-то, что ушел из дому еще мальчишкой.

Ну и вырос при одной компании. Я был парнем крепким, подраться не дурак, подучился кое-чему, и из меня получился не такой уж скверный боец.

– Воин, – подсказала Эсси.

– Нет, – помотал я головой и невольно поморщился. – Какой я воин? Это ж что-то такое благородное, долг там, честь… Друзей – не предавать, врагов – великодушно щадить, на сторону неприятеля не перебегать, так?

– Ну вот, это не про меня. Да и вообще не про всю нашу шайку. Мы… Ну, разным занимались.

Когда грабили, когда нанимались к кому-нибудь… По-всякому случалось, и о каком благородстве тут можно говорить? Сама посуди: врага пощадишь – он же тебе в спину и воткнет что-нибудь острое вместо благодарности. И так называемых друзей предавать приходилось, чтобы сами меня не предали. Ну, я чаще всего успевал первым… – криво усмехнулся я. – За то меня и ценили, считали удачливым. Только удача – девица капризная. Вот однажды она мне и изменила…

Я помолчал, вспоминая. Эсси тоже притихла, испуганно глядя на меня.

– Знаешь, – продолжил я, – он был маленького роста, мне едва по плечо, тощенький, шейка тонкая, а голова большая. На макушке – какая-то шапка невозможная. Но одет добротно, видно, из зажиточных. К нему босяки на улице привязались, а я мимо шел – отогнал. Не потому, что я добрый такой. Просто кто-то из этой босой гвардии у меня накануне ножны с кинжалом срезал, а кинжал был хоть и паршивый, зато с серебряной рукоятью, я его продать хотел.