Избранный

Но, как показало время, он использовал эту панацею слишком часто — ведь больше ничего не помогало — и она перестала работать.

Поэтому сейчас ничто не несло ему облегчения. Он бы обратился к выпивке, но алкоголь только распускал и без того слабый контроль над его слезными каналами. Еда его не волновала. Секс даже не обсуждался. А на поле боя его не пустят… и Братья, и айЭм осознавали, что он крайне нестабилен.

Так что ему оставалось? Силком тащить себя сквозь дни и ночи, моля о самом банальном облегчении: свободном дыхании, крупице душевного покоя, хотя бы часе спокойного сна.

Протянув руку, он прикоснулся к стеклянному полотну, расположенному под углом, отделявшему его от остального мира, мира за пределами его персонального ада. Забавно думать, что ныне «остальной» мир когда-то был для него «реальным» миром… и в сторону расовые и возрастные различия, его превосходящее положение над клубной массой… он был далек от них по иной причине.

У Трэза возникло ощущение, что между ним и остальными пролегла пропасть, и это навсегда.

И, по правде, он больше так не мог.

Скорбь сломала его, и если бы не общеизвестный факт, что самоубийц не пускают в Забвение, он бы всадил пулю в висок через сорок восемь часов после ее смерти.

Я так больше не проживу, ни одной ночи, — подумал Трэз.

— Умоляю… помоги мне…

Он не знал, к кому обращается. Если смотреть с точки зрения вампиров, то Дева-Летописеца прекратила свое существование… и в своем текущем состоянии он прекрасно понимал, почему она решила отложить микрофон и сойти со сцены.

Доказательство того, что вся эта духовная шамбала не стоит ни гроша.

Но даже в таком случае его страдания были настолько сильными, что он не мог промолчать.

Запрокинув голову, он уперся взглядом в низкий черный потолок и облачил свои душевные муки в слова:

— Я так хочу, чтобы она вернулась. Я просто… я хочу, чтобы Селена вернулась. Умоляю… если там кто-то есть, помоги мне. Верни мне ее. Не важно, в какой форме… я так больше не могу. Я не проживу так больше ни ночи.

Ответа, разумеется, не было. И он чувствовал себя полным придурком.