Тем более что конкуренция на данном поприще довольно жестокая, и никто не намерен ей помогать ни делом, ни хотя бы дружеским отношением. Остается единственная, но чрезвычайно муторная возможность: методично, дом за домом, обходить выделенный ей участок, звонить во все квартиры подряд и надеяться только на то, что люди еще не окончательно очерствели.
Занятие это и в самом деле довольно муторное. Мало того, что ей как новенькой выделяют самые дальние и географически неудобные новостройки, только чтобы добраться туда, она тратит больше часа на метро и автобусе, но и новостройки эти, оказывается, еще полностью не заселены.
Не подключены лифты во многих домах, территории, где нужно ходить, совершенно не благоустроены. Ни один фонарь не освещает по вечерам пустоты между кварталами. Блестит вода в рытвинах, свистит ветер в жилах невидимых проводов, деревянными голосами перекликаются брошенные подсобки. К тому же промозглая осень в этом году гораздо быстрей, чем обычно, сменяется такой же промозглой зимой.
Уже не дряблая морось течет у нее по лицу и шее, – мокрые снежные хлопья сползают за шиворот и стягивают в мурашки кожу. Плащ, который она недавно купила, отсыревает, кроссовки пропитываются водой и начинают противно хлюпать. С трудом выкраивает она деньги на самые дешевые сапоги, но негнущаяся подошва визжит и оскальзывается на глине. Шлепать через пустыри даже в сухую погоду не слишком приятно. А теперь – это занятие, чуть ли не рискованное для жизни. С тоской вспоминает Жанна спокойное, как теперь кажется, время, когда она торговала у Гоги.
Зачем она оттуда ушла? Что ей еще было нужно? Помаргивают огни на той стороне пустыря, висит стрела крана, тускло подсвеченная прожектором. Стрела эта действует на нее особенно угнетающе. Небеса пусты и равнодушны к маленькому человеку. И когда Жанна после десяти часов блужданий по подъездам и лестницам, по обломкам бетона и рытвинам, через которые надо перебираться, ознобленная до костей, возвращается к себе в клетушку, которую она ныне снимает: восемь метров, тахта с одеялом, столик, два шатких стула, – она валится на бугорчатые пружины и, наверное, с полчаса лежит, не в силах пошевелиться.
Никогда в жизни не боялась она чисто физических трудностей: ходила с классом в походы, переплывала реку, довольно широкую в районе города, с утра до вечера могла играть в теннис на корте, выгороженном во дворе перед школой. Сил тогда хватало на все. Никакая усталость, казалось, была ей неведома.
