Изгнание беса (сборник)

Ежедневно они произносят над ней Древнее заклинание воинов, передаваемое из поколение в поколение, и ежедневно окропляют ее священной водой из озера – такой чистоты, что пить ее обыкновенному человеку нельзя. И ежедневно «нить жизни» подрастает вместе со своим хозяином… (А что такое «нить жизни»? – поинтересовался я. – Не знаю, спокойно ответил Геррик. – Как так, не знаешь? – А вот не знаю и все. Зачем мне это знать? – ответил Геррик)… В возрасте «первого разума», в три года, ребенок впервые касался теплого, еще живого металла.

В возрасте «второго разума», в десять лет, меч приобретал режущие боевые грани. И, наконец, в возрасте «третьего разума», когда дымный металл окунался в жаркую кровь врага, он получал имя и с тех пор никогда не расставался с хозяином. А если хозяин его погибал, то утративший «нить жизни» меч погибал вместе с ним.

Вот каково было происхождение Эрринора. Не удивительно, что первый раз взяв его в руки, я почувствовал, что сжимаю в своих ладонях почти неподъемную тяжесть – переменчивую, словно ртуть, неуправляемую в текучих стремлениях – а когда попытался, подобно Геррику, чуть-чуть крутануть его кистью над головой, меня повело в сторону, запрокинуло назад, потащило, и я, заплясав, как клоун, чуть было не вылетел вместе с Эрринором в стеклянную дверь балкона.

Геррик, стоявший настороже, едва успел перехватить меня уже у самой ступеньки.

– Фу-у… черт!.. – сказал я, опасливо упирая острие в щель паркета. Это чтобы оно, не дай бог, не соскользнуло. – Ничего-ничего, я – сейчас…

Дальше, впрочем, получалось не лучше.

Несмотря на солидные, прямо-таки танцевальные габариты моей квартиры, на высокие потолки и на почти полное отсутствие мебели, это обжитое пространство было, разумеется, совершенно не приспособлено для рукопашной схватки. Места для разных прыжков и отскоков здесь явно недоставало, и когда я, повинуясь отрывистым командам Геррика, разворачивался, например, направо, с одновременным взмахом меча снизу вверх – «полет стрижа» назывался такой удар – та же ртутная тяжесть неизменно утаскивала меня далеко в сторону, лезвие к моему ужасу устремлялось по направлению к Геррику или натыкалось на стену и оставляло на ней рваную полосу с лохмотьями штукатурки. Эрринор при этом по-человечески возмущенно звенел. Будто негодовал, что попал в неумелые руки.

Геррик объяснял мою растяпистость тем, что я абсолютно не ощущаю духа оружия.

– Для тебя меч – это не ты сам, а кусок неодушевленного металла, – объяснял он.