Из окна видны зеленые поля, а вовсе не море. И обои в гостиной совсем не те, что они все вместе выбирали. Почему они не в своем доме? Путешествуют? Или у кого-то в гостях?
Еще странность в картинке.
Кнопка с Леночкой, пусть улыбаются, но очень бледненькие, почти бесплотные. И ежатся зябко, хотя в комнате тепло, пылает камин.
Девочка тяжело вздыхает:
– Мам, мне все время холодно!
Кнопка пытается подбодрить дочь:
– Зато здесь червей нет. Разве мало?
– Червей? Каких червей? – вскидывается Томский.
Но ответа услышать не успевает.
Входная дверь хлопает, и его любимые кошка с котенком мгновенно тают, растворяются в воздухе.
Кресло теперь пусто.
Зато на пороге совсем другая фигура. Крепкая, земная. Ядреная, с румянцем во всю щеку. Эта уж явно проживет на земле еще долгие годы.
Настя. Хотя он давно запретил ей сюда входить.
– Что тебе надо?! – в ярости бросается на нее Михаил.
В последнее время помощница вела себя почти идеально. Все ее глупости: инициативы, советы, комментарии, идеи – он подавил на корню.
Анастасия является, лишь когда он велит, и делает только то, что он скажет.
Но почему она посмела выйти из повиновения – опять?
Томский за последние месяцы привык: в Настиных глазах – постоянный страх. Они и сейчас испуганные, прямо дрожат.
Но голос – решительный, твердый.
А в руках… в руках пистолет. Да что себе красотка позволяет?!
Пошел на нее решительно – не испугалась. Вскинула оружие, наставила на него. Дрожащим голосом произнесла:
– Он заряжен. Я выстрелю! Еще шаг – и стреляю.
Он шагнул без раздумий.
По ее щеке скатилась слезинка. Шепотом попросила:
– Пожалуйста, послушай меня. Два слова.
Томский отвернулся от нее. Ожесточенно пнул кресло. Пустое. Теперь – пустое. Из-за нее.
Настя сочувственно прошелестела:
– Я понимаю. Там были… Леночка и Кнопка?
– Да! Да, черт побери! А ты пришла и спугнула их.
– Миша, – горько усмехнулась Настя. – В прошлый раз, когда ты вышел из подвала, – здесь, в комнате, – ты нашел их трупы. Расчлененные на куски. Их терзали грифы. Помнишь, как ты кричал?
Он сморщился от тяжкого воспоминания.
Решительно выкрикнул:
– Но сейчас они были живые! Настоящие! Леночка сидела у мамы на руках…
Настя крепче сжала пистолет в пальцах:
– Миша. Ты все прекрасно понимаешь. Это снова была галлюцинация.
– И что? – взорвался он. – Что с того?! Я уже давно безнадежный псих, мы оба это знаем.
– Эх, Томский. – В ее голосе звучало презрение. – Как это просто. Сказать: «Я – псих». И снять с себя всю ответственность.
