Измена. Боль моего сердца (СИ)

Я бросаюсь к свечке, прикрываю её руками, бережно защищая пламя от ветра.

Через пару секунд пламя выравнивается, перестаёт нервно дрожать, разгорается с новой силой, а я зажмуриваюсь, выдыхая с облегчением. Тёмная пелена страха отпускает.

Я с колотящимся в горле сердцем ещё раз повторяю, как нужна мне моя девочка, как я хочу, чтобы она снова была здорова, улыбалась, радовалась этому миру. Как хочу увидеть нашего сына на её руках. А ещё… Я клянусь сделать всё от меня зависящее, чтобы Маша была счастлива.

Долго стою так.

В кармане вибрирует телефон. Достаю его, принимаю вызов.

– Здравствуйте, это лечащий врач вашей жены, мы общались сегодня.

– Да! – воздух застывает в лёгких.

– Скажу честно, напугала она нас, приборы начали шалить, и показатели сбились, но потом всё нормализовалось, и сейчас ваша жена начала дышать самостоятельно, без помощи аппарата. И динамика наметилась положительная.

Стекаю на ближайшую лавку.

–Я скоро приеду, – сообщаю хрипло.

– Да, приезжайте, я вам подробнее расскажу.

Отключаюсь, смотрю на небо. Губы растягиваются в благодарной улыбке.

– Спасибо, что вернул мне её… – шепчу тому, кто свыше решает наши судьбы.

Когда я попадаю в больницу, на меня снова набрасывается дикая тоска от этих унылых стен и запахов, и плита на грудь как будто возвращается снова. Но я стараюсь не поддаваться унынию, крепко держась за мысль, что у Маши есть положительная динамика, а значит, она будет жить.

Доктор ещё раз долго объясняет мне процессы, происходящие в организме жены. Что-то про мозг, который пострадал от кислородного голодания во время остановки сердца, и про последствия, которые сейчас сложно предсказать. Всё возможное врачи делают, и теперь остаётся только ждать.

Уговариваю врача пустить меня к Маше.

– Хорошо, – вздыхает он. – Сейчас уже можно, пойдёмте.

Заводит меня в ту же палату, но уже не оставляет за стеклом, а разрешает приблизиться к кровати жены.

Замираю в шаге от неё.

– Побудьте с ней, – тактично кивает доктор, уходит, оставляя приоткрытой дверь.

А я еле дышу. Машка такая худенькая, белее простыни, и кажется, жизни в ней совсем не осталось. Вина и страх снова сжимают сердце.

Тихонечко присаживаюсь рядом. Прикоснуться боюсь. Кажется, любое прикосновение будет моей хрупкой девочке слишком болезненно. А потому аккуратно, невесомо убираю прядку пшеничных волос со лба.