– Хватит пытаться выехать на моём чувстве вины, Ирина. Вы и так довольно долго это делали, – стараюсь говорить спокойно, но в душе ураган.
Каждое, якобы спокойное слово даётся с усилием. Она не зря упомянула прошлое, знает, на какие точки давить, знает, где мои слабые места.
Но сегодня это не сработает. Как у дочери перестало работать, так и у бывшей тоже перестанет совсем скоро.
– Вы с Ларой выбрали неверный путь, и моему терпению скоро придёт конец.
Говорю это в усталости, намекая открыто, что дальше так продолжаться не может.
Теперь мы оба молчим.
Ирина отвернулась, скрестила руки на груди – её любимая поза, когда она чувствует себя загнанной в угол, но не хочет это признавать. Таким образом она закрывается от всего мира.
Я же отхожу к окну и смотрю в серое небо за стеклом.
Проходит несколько минут, прежде чем я начинаю говорить.
Ира знает мой характер. Мне надо несколько минут, чтобы успокоиться и взять себя в руки после того, как она меня разозлила.
– В общем так: если ты начнёшь ей помогать хоть чем-то, хоть как-то, и мне мои охранники про это доложат… – делаю паузу, давая ей осознать серьёзность сказанного.
– Всё, Ира, твоя лавочка тоже закроется. Я больше не помогу тебе ни рублём.
Последняя фраза звучит как приговор. Не угроза, не шантаж, а обычная констатация неизбежного факта.
Ирина ничего не отвечает. Теперь услышав всё это, спорить со мной она не хочет. А уж ругаться – тем более. Она знает, что сейчас я не шучу.
Признаться, я не раз уже думал, что Лариса одумается и поймёт, что совершила ошибку.
И ведь был момент, когда казалось, что так и случится – после того, как её выпустили из изолятора временного содержания, она даже пришла домой.
Но вместо того, чтобы хотя бы о Лизе спросить, она начала нести свою обычную чушь: кругом сволочи, а я одна белая и пушистая!
О дочери – ни слова. Ни единого вопроса. Словно нет её.
Наверное, я зря всё это затеял. Всё больше и больше сомневаюсь в успехе своего мероприятия. Всё чаще кажется, что этот замысел пустой.
Что никакая ""шоковая терапия"" не заставит Ларису измениться."
"Но мне так хотелось верить, что на фоне этой новой жизни: без денег, без привычной роскоши у неё что-то перевернётся в голове.
Что она, наконец, увидит: у неё отличная семья, дочь, любящие родители… Что всё, что она имеет нужно ценить.
Но пока разочарование продолжается. И боюсь, мы вот-вот и дойдём до края.
Ведь я если вычеркну её из жизни – это уже навсегда.
