А наркоз, он ведь даже для взрослых опасен?
О том, что за этим ему предстоит долгий курс препаратов. А для детского тела такие лекарства вредны.
Я слушала вскользь. Ощущая какое-то странное чувство. Наравне с сожалением, болью, сочувствием, я ощущала злорадство! Я никогда не желала другим ни болезней, ни смерти. Даже врагам! Хотя… У меня нет врагов. До этих пор не было.
Но, волей-неволей, я в этот момент представляла, как сын, их «бастард», их нагулянный отпрыск, не вернётся обратно домой. И как Самойлов воспримет подобную новость.
И как Снежана, убитая горем, станет рыдать у него на груди.
Я не видела их ребёнка. Я могла лишь себе представлять. На кого он похож, этот мальчик? На Илью? На неё? На обоих.
Дианка сказала однажды, что папа показывал фото. И всё.
Я спросила её:
— Как тебе?
А дочка ответила:
— Обычный ребёнок.
Но что она понимает? Обычный! Ведь это — ребёнок Ильи. От другой. Ведь это — причина развода.
Я вспоминала своих малышей. Когда они ещё были такими. То, как нянчила их, как любила.
Я бы убила любого, кто пожелал бы им зла!
И, ощутив эту боль, я корила себя за жестокость. Ведь он же ребёнок! Наивный и чистый. Пускай, и зачатый в грязи…
— Всё хорошо, — отвечаю, — Наверное, просто устала.
И Витя, вздохнув, прижимает меня к своей сильной груди.
От него пахнет так, будто он извалялся в мазуте. Но он ни при чём! Это мой «внеурочный визит». Мне просто было так нужно прижаться к кому-то. Почувствовать чьё-то тепло.
По дороге, другой, которую я предпочла в этот день, стоит храм.
Небольшой, незаметный. Лишённый помпезности, как его «старшие братья», что привлекают столичных гостей."
"Я редко ходила по храмам. Почему-то считала, что это — прерогатива бабуль. Накинуть платок и стоять, выжидая, когда на тебя снизойдёт милосердие Божье.
Но в этот раз я её ощутила. Потребность в творце. Мне повезло! Внутри было пусто. Никто не стал упрекать меня в том, что я в брюках. И я, накинув платок, углубилась в святая святых.
Свечка, которую я прикупила на входе, задрожала в руке.
Под взглядом этих немых небожителей, мне стало так стыдно! Как будто они раскусили меня, мои гнусные мысли. Мою злость, мою боль, мою ненависть. И грех уже в том, что я принесла это в храм.
— Простите, — обратилась я к женщине.
Одетая в длинную юбку, она, словно тень, продвигалась по залу. Поправляя лампадки, убирая огарки свечей.
— А к кому обратиться? — добавила я и растерянно обвела взглядом обилие разных икон.
— А что у тебя, дочка? — спросила она.
