— Этот твой слесарь, — продолжает Илья, — Он вообще в курсе того, что у тебя есть двое детей?
Я киваю:
— Да, в курсе.
— А он в курсе того, что у тебя на счету лежат два миллиона? — мечется он, словно пёс, что сорвался с цепи.
Я пожимаю плечами:
— Какая разница, в курсе он, или нет?
— Большая! — рычит он, как зверь, — Ты для него, как приманка. Копилка с монетами. Придёт время, он вытряхнет всё, без остатка! Сколько таких приживал?
— Он не такой, ясно тебе? — говорю, сцепив руки в замок.
— А какой он? — с издёвкой бросает Самойлов.
— Он лучше, — заявляю я, поймав его взгляд.
«Лучше тебя», — добавляю глазами. Илья смотрит пристально. На скулах видных желваки. И чего он так взвился? Боится, что деньги истрачу? Зачем же отдал?
— И чем же он лучше? — смеётся мой бывший.
— Тем, что он любит меня, — отвечаю.
Хотя Витя ещё никогда не говорил о любви. Но мне так хочется думать, что он меня любит. А иначе… зачем это всё?
Эта фраза его отрезвляет. Самойлов молчит, переваривает.
— Любит, значит? А ты? Ты тоже… любишь его?
Я вспоминаю объятия Вити.
Как лежала в кольце сильных рук. Как он успокаивал, даже без слов. Не пытаясь узнать и залезть мне под кожу. Он просто был рядом, когда я так сильно нуждалась в заботе, в поддержке, в мужчине, который поймёт.
Глаза увлажняются. Я закрываю их. Тихо ему отвечаю:
— Люблю.
Самойлов молчит. И мне даже кажется, он ушёл. Сейчас я открою глаза и уже не увижу его.
Открываю. Стоит! Смотрит в сторону.
— Вот как быстро меняются предпочтения, — говорит с сожалением в голосе.
Но о чём сожалеет? Я до сих пор не пойму.
— Да, — отвечаю, — Особенно, если жизнь даёт тебе повод меняться.
Он опускает глаза. Но когда поднимает их… Сердце моё прекращает стучать на какое-то время. А потом запускается вновь!
— Ты прости меня, Насть, — произносит Илья, незнакомым, несвойственным тоном. В нём нет больше злобы, обиды, попытки меня наказать. Возможно, впервые за всё это время, он просит прощения.
Я смотрю на него, и чувствую боль, которая снова пытается сбить меня с курса.
— А ты меня, — отвечаю, пока не сорвалась.
Он усмехается, трёт переносицу. Как делал всегда, ощущая вину.
— Ну, не знаю. Эраста Фандорина я ещё мог бы простить. Но такое…, - вздыхает, — Как его, кстати, зовут?
— А зачем тебе?
— Так, чтобы было.
Я не решаюсь сказать.
— Да брось, — напирает Самойлов, — Не думаешь же ты, что я буду бить ему морду?
— Почему же не думаю? Прецеденты были, — напоминаю с улыбкой.
Мы смотрим друг другу в глаза и молчим.
