Сейчас совершенно не время давать волю своему воображению.
Слишком многое на кону. На кону их общее будущее.
А оно у них может быть только общим. Без неё никакого будущего нет и быть просто не может.
— Выходит, она исчезла сразу после того, как… со мной говорила.
Её слова всё же заставили его ненадолго переключиться.
Герман потёр тяжёлые веки, честно пытаясь сосредоточиться.
— Выходит. В тот день я с ней не пересекался. Я не заезжал в головной офис.
— Ты пытался выяснить, куда она могла запропаститься?
Интересно поставлен вопрос.
— Конечно, пытался. Кругом — тишина.
Он бросил на неё короткий взгляд:
— Только не говори, что её исчезновение тебя огорчает.
Лиля не успела ответить. Он дотронулся до её предплечья, легонько потянул на себя, чтобы дать ей возможность решить. Чтобы это не чувствовалось как принуждение.
Она не сопротивлялась. Только взглянула на него с удивлением.
— Я хотел бы, чтобы ты мне рассказала.
— О чём? — её голос опустился едва не до шёпота.
— О том, что она тебе наговорила.
Я ведь её всё равно разыщу. Ты же знаешь, что разыщу. И я хочу знать, каким суровым должно быть её наказание.
Родные глаза широко распахнулись. В них плескалось искреннее неверие.
— Лиля, мне ведь сейчас даже не особенно важно, веришь ты мне или нет. Мне важно знать правду, чтобы действовать адекватно.
— И… ты мне поверишь?
Он вдруг подумал обо всём, что успел узнать за всё это время. Сколько странностей, нестыковок и глупостей с тех пор подметил за собой и за другими.
И сколько всех этих огрехов относилось к ней. Нисколько. Ничего в его коротком расследовании не указывало на жену, кроме «показаний» пропавшей сквозь землю Марины и материала от пропавшего сквозь землю Алексеева. О чём-то это да должно было говорить, разве нет?
Он, конечно, разыщет и одну, и другого. Он заставит их рассказать ему правду.
Но это будет потом.
Сейчас…
Его завороженный взгляд снова, будто сам по себе, приковался, к стройной линии шеи, опустился ниже, и сердце ускорило ход.
Сейчас он был там, где ему самое место. И он не собирался упускать этот момент.
— А ты?
Длинные ресницы дрогнули.
— Я?..
— Да. Ты поверишь в то, что я готов поверить всему, что ты сейчас скажешь?
Это было мучительно — заново прокладывать, казалось, давным-давно проторённый путь. Заново учиться доверять друг другу, слышать друг друга. Особенно сейчас, пока в их сложном уравнении по-прежнему оставалось несколько неизвестных.
