— Я хотел бы извиниться. Я в первую очередь. Потому что не верил в ваше… в вас. Не видел Германа вместе с тобой. Не представлял, что вы по-настоящему друг друга любите.
Господи, что Герман такого ему наговорил в тот самый день, когда всё изменилось? Когда Марина Игнатьева созналась в своих манипуляциях, а Герман помчался к родным и выставил им ультиматум. Либо они целиком и полностью принимают меня, либо навсегда теряют старшего сына.
Подробностями разговора он со мной не делился, но позже гостивший у нас Артур с восторгом описывал это в таких красках, будто там разразилась настоящая баталия.
И Ахматовым потребовалось время, много времени, чтобы принять окончательное решение."
"Они пытались наладить отношения с сыном, не сдавая позиций, но так и не преуспели.
Они полагали, что он погорячился и преувеличил. Полагали, что хорошо знали своего сына.
Они ошибались.
А потом… потом в нашей жизни появился Владислав Германович.
И этот неприступный бастион всё-таки сдался.
Первое время Герман бушевал и отказывался давать своё разрешение на визит, но я его уговорила.
— Ради тебя, — муж приник к моим губам долгим и жадным поцелуем, дав мне прочувствовать, как истосковался по нашей близости. — Только ради тебя.
— И ради сына, — с улыбкой напомнила я. — Не лишай Влада бабушки и дедушки. Он тебя за это не поблагодарит. Давай выбираться из этого порочного круга войны отцов и детей.
И супруг, конечно, сдался. Сегодня мы все праздновали победу, потому что побеждённых в таких войнах быть никогда не должно.
— Вы, может, и не поверите, но я вас понимаю, — я отогнула край пелёнки, чтобы гости могли получше разглядеть своего внука. — Вы его любите. И хотели его защитить.
— Не слишком-то большое утешение, — проворчал старший Ахматов, очевидно, не желая снимать с себя ответственность за этот застарелый конфликт. — Но я старый упёртый дурак, и с этим, боюсь, придётся как-то мириться.
Я улыбнулась, покачав головой.
— Я принимаю ваши извинения. И не держу на вас зла.
Мой взгляд невольно перескочил на переминавшуюся от неловкости свекровь, которая ненароком выпала из разговора.
— Лиля… я даже не знаю… не знаю, что тут сказать. Я… мне очень жаль. Очень! Сама бы я такое никогда не простила.
— Вы к себе слишком строги, — и я с нескрываемой радостью осознала, что действительно говорила от чистого сердца. — Я очень рада, что вы с Германом снова общаетесь.
— Мы тоже, — тихо отозвалась Надежда Георгиевна и снова бросила украдкой взгляд на мирно сопевшего внука.
