Измена. Не могу простить (СИ)

Во мне словно всё плавилось, мешалось, бурлило. Внутри всё обмирало. Не знаю, как я вообще переставляла ноги — всё тело будто не моё вовсе: размазанное, щекотное, мурашливое. В губах пульсировало, пальцы горели и покалывали.

Какой-то неизвестный сорт энергии, невероятной силы напряжение. Наверное, я ещё никогда не была к Андрею так близка физически. Так долго — точно.

Но перед подъездом я сама вырвала руку из его ладони.

— Ну, до свидания? — спрятала руки в карманы и сжала левую в кулак, чтобы сохранить тепло. Его тепло.

— Пока, Маш, — он зачем-то поправил мне волосы — дёрнул легонько за непослушный локон, что падал мне на глаза. — Помни всё, о чём мы говорили.

— Я помню, Сотников, помню, — получилось раздражённо, будто он мне смертельно надоел, и я мечтала только о том, как бы поскорее от него отделаться.

На самом деле, я не хотела, чтобы он уходил. Может, поэтому стояла перед подъездом, никуда не убегая. У меня ноги, наверное, клеем прочным примазали к асфальту.

— Иди, я подожду, пока ты в квартиру зайдёшь.

Я рассмеялась.

— Ты бы ещё до дверей меня довёл.

— Да, как-то не подумал, — свёл он брови и сделал шаг ко мне.

Я пихнула его в грудь.

— Ты как из другой планеты, Сотников! Никто меня не тронет! Иди уже домой, а?

И с этими словами я всё же отлепила себя и заскочила в подъезд. Бежала по ступеням вверх. И только на своей лестничной площадке прислонилась к стене и закрыла глаза.

Сердце выскакивало из груди. Губы жгло.

Как всё же он счастлив, думая, что опасности подстерегают девочек в тёмных подъездах.

Я ничем от них не отличалась — дитя улицы. Кроме одного, наверное. Я никогда не была легкодоступной. Они это поняли и приняли.

— Машка наша прынца ждёт, — ржал тот же Валерка Игнатьев, но всем, кто не понимал и пытался подкатывать, он без предупреждения давал в морду.

Против Игнатьева выступать — себе дороже. Это тоже знали все.

— Ей тринадцать, идиот, — учил он словами, пока недогоняющий подтирал кровавые сопли.

У Игнатьева папа юрист. И, видимо, воспитание не прошло мимо, просто где-то сломалось, а по каким причинам — никто не знал да и не интересовался. У нас в компании так было принято: не рассказываешь — никто в душу и не лезет. Важнее этого принцип, что мы стая. Нападаем вместе, защищаемся вместе. А по сути — каждый со своей бедой.

Можно и поплакаться. Но я не любила.