Измена. Не могу простить (СИ)

Влюблённые, отчаянные — даже в зеркало смотреться не нужно, чтобы это понять.

— Это проще всего, Маш. Ты ведь давно тут, — постучал он по груди.

И это обожгло. Так сильно, что дышать стало нечем. Потому что… этого не могло быть. Мы о разном сейчас.

— По-моему, ты меня сейчас жалеешь, — рванулась я из его рук. — Не надо! Я не нуждаюсь ни в чьей жалости! А в твоей — особенно! Зачем это всё? Остался, звонил, с работы забирал?

— Глупая. Какая же ты глупая и тонкая, леди Осень, — притянул он меня к себе, не отпуская.

— Тогда отпусти. Просто отпусти. И я уйду.

— Не могу, — прижался он к моей макушке, целовал волосы. — Нет сил, Маш. Жалость… — хмыкнул он. — Для такой красивой девушки у тебя слишком низкая самооценка. Ты будто бы не понимаешь, что действуешь, как отрава, которую только раз глотнёшь — и всё. Пропал. Я пропал, Маш. Ты меня с ума сводишь.

— Тогда не бойся, — заглянула я ему в глаза. — Я намного сильнее, чем тебе кажется.

— Неправда, — провёл он пальцем по моей щеке. — Ты особенная. Одна такая. Похожа на ветер и осенние листья. Такая же резкая и неуловимая. Яркая и необычная. Пахнешь яблоками и молоком.

— А по-моему, пахнет горелым, — пихнула я его в грудь. — Наш ужин горит!

Он засмеялся. Смех его летел в высокий потолок и оседал где-то там, вверху, пока я возилась с противнем и спасала наш ужин.

А потом мы ели. Картошка получилась вкусной.

— Я отвезу тебя домой, — сказал Андрей, когда вечер закончился. Я на кухне идеальный порядок навела. Мне нравилось. Мне хотелось.

— У меня нет дома, — посмотрела я ему в глаза.

Андрей вздохнул.

— Если ты останешься, знаешь, что будет.

— Знаю, — не отводила от него глаз.

Сердце падало в живот. Вот здесь и сейчас всё решалось. И я не испытывала никаких сомнений.

— Машка… — выдохнул он мне в волосы и поцеловал. До головокружения, до дрожи, до слабости в коленях.

А потом он подхватил меня на руки и понёс наверх.

— У меня никого не было. Никогда, — призналась я тихо и поймала его напряжённый, чуть удивлённый взгляд, который менялся и становился глубоким, тёмным, как омут, что затягивал меня всё глубже и глубже.

— Моя, — неожиданно хрипло сказал Андрей и осторожно поцеловал.