Я могу допустить, что ты больше не повторишь своих ошибок, однако выдержишь ли ты это давление в семье? Ты будешь стараться, а от тебя будут ждать подвоха. Особенно моя мама. Она даже отца начала уже тиранить…
— Я не думаю, что твой отец изменял твоей маме…
— А ты уверен? — поддаюсь к Саше с улыбкой, а он вздыхает. — О том и речь, Саша, что мы сейчас сидим и никому не верим. Теперь и моему отцу придется доказывать, что он не верблюд. Моя мама, вероятно, сейчас сидит, вспоминает все его командировки, задержки на работе и записывает в блокнот, чтобы устроить допрос с пристрастием.
Ведь если ее замечательный и идеальный зять пошел налево, то ее мужу тоже есть, что скрывать. Вот так, Саша. Ты подставил моего отца.
Откидываюсь и скрещиваю руки на груди. Буду верить и надеяться, что у папы хватит мудрости и терпения выдержать напор мамы. Не хватало мне еще развода родителей сейчас.
— Я не хотел подставлять Павла, — обескураженно шепчет Саша.
— Понимаю, но ты будто не знаешь мою маму.
— Павел сможет ее убедить, — тихо отвечает Саша.
— Мой папа тоже умеет психовать, — усмехаюсь. — И никто не любит, когда на него вываливают беспочвенные подозрения.
— Наверное, мне стоит готовиться к сломанным ребрам, — неловко улыбается.
— И мой папа имеет полное право на это.
— Я и не спорю, — нерешительно касается плеча. — И, Ева, я понимаю, что предал доверие всей нашей семьи. И не только семьи. Мой главбух со мной сквозь зубы разговаривает, а ее муж Юра, начальник охраны, мрачный ходит и к ней шепотом обращается.
Вероятно, его тоже теперь подозревают в изменах.
— Он же тебя прикрывал.
— Да не был он в курсе, — Саша устало откидывается на спинку. — Это все лишь стечение обстоятельств.
— А был бы в курсе, то прикрывал, — пожимаю плечами. — Ты уборщице премию дал?
— Охранникам, — Саша стягивает галстук. — Они все убрали.
— И молчат? — с недоверием смотрю на него.
— В глаза не смотрят, — невесело хмыкает, — но молчат.
— И как оно тебе?
— Подумывал уехать в тайгу, — Саша с тихим отчаянием смеется, — стать отшельником, отрастить бороду и сменить имя, но я каждый день в девять ноль-ноль вхожу в двери и шествую мимо молчаливой охраны.
Каждый, мать его, день.
— И ведь вышагиваешь, наверное, с мордой кирпичом?
— Главное, что внутри.
— А что внутри?
— Презрение к себе, — едва слышно отвечает и медленно выдыхает. — Это мой личный круг ада.
— И не только для тебя, — тихо посмеиваюсь. — Ты про охранников подумал? Почему они не уволятся?
— Зарплата высокая.
