Молча кидаю взгляд на влажное пятно, которое красуется на простыне, брошенной на стул. Любопытно. Перевожу взор на Сашу. Несколько секунд смотрим друг другу в глаза, и он холодно отвечает:
— Можешь одеваться.
У меня дыхание перехватывает от его строгости. Щеки вспыхивают румянцем, накатывает жар, но я молча шагаю к одежде, что ворохом валяется на полу. Наклоняюсь, подхватываю белье и разворачиваюсь к Саше, который, кажется, вот-вот сломает кисть.
— Взглянуть можно?
— Нет, — чеканит он.
Немного обидно.
И эта обида такая наивная и новая для меня, что я удивленно моргаю.
— А если я хорошо попрошу? — спрашиваю я и обескураженно замолкаю.
Это не мое. Ева так не сказала бы. И дело в моем голосе. Он такой тихий, мурлыкающий и томный.
— Что ты подразумеваешь под “хорошо попросить”? — Саша вскидывает бровь.
— Я… Эм… — не нахожу ответа и торопливо облачаюсь в белье. — Неважно.
Я такую неловкость испытывала только в юности, когда крутой сосед-байкер предложил прокатиться на его мотоцикле, а после… После он сказал какую-то возмутительную пошлость и получил сумкой по голове.
— Тогда свободна, — Саша откладывает кисть.
Натягиваю юбку, наспех накидываю блузку, кое-как ее застегиваю под пристальным взглядом и обуваюсь. Вот точно молодая дуреха, которая пришла попозировать голой, решив, что она смелая и дикая бунтарка, а на деле — глупая и наивная.
Подхватываю сумку и бегу на цыпочках двери. Ну его… Я тут не задержусь ни секунду больше.
— Стой, — догоняет меня высокомерный оклик Саши.
Застываю у двери. Тихие шаги, и я медленно разворачиваюсь к Саше лицом.
— Что?
Он сейчас меня схватит, потащит к кровати, а я не буду в силах ему воспротивиться. Я в нем вижу сейчас не бывшего мужа, а мужчину, которого я хочу поцеловать, плюнув на все обиды, приличия и прочую ерунду. Я — женщина, он — мужчина… И мы хотим одного и того же. И к черту все остальное. Разберусь с последствиями и окунусь в стыд потом. Не сейчас…
— Кое-что забыл.
— Что ты забыл? — прерывистым шепотом спрашиваю я.
Вытаскивает из кармана фартука тонкую и сложенную вдвое пачку из пятитысячных купюр. С легкой ухмылкой ныряет под мою расхристанную блузу и вкладывает деньги в правую чашечку бюстгальтера, вглядываясь в глаза:
— Тут за два часа.
Я не знаю, сколько платят натурщицам, но вряд ли такие суммы. На глазок там тысяч сорок. Не меньше.
— Так много? — едва слышно спрашиваю я и сама удивляюсь своему вопросу.
