Тут все свои! — Мой голос едкий, и даже я сама едва узнаю его. — Говори, Андрей, не стесняйся.
Света, кажется, только сейчас осознает, что оказалась между нами, как в центре бурного шторма, и её лицо багровеет от неловкости. Она начинает что-то лепетать, но я жестом прерываю её:
— Мне вот интересно, как давно у вас связь?
Андрей берётся за голову, его нервы на пределе. Наконец он бросает на меня тяжёлый взгляд и выдыхает, пытаясь говорить, как можно спокойнее.
— Настя… Мы с тобой прошли через многое, но… — он замолкает, глядя куда-то мимо меня, а потом хмуро добавляет: — Полгода.
Полгода! Полгода он делал из меня самую настоящую дуру!
Его слова срываются с уст, и я смотрю на него, стараясь не закричать от всей той боли, что сейчас меня разъедает, будто серная кислота. Света, решившая, что момент откровений достиг своего апогея, внезапно набирается храбрости:
— Я беременна, — бросает она, вызывающе подняв подбородок. — И хочу, чтобы ты Андрей был со мной.
Андрей дергается от её слов, как от пощёчины, а затем переводит взгляд на меня, явно ожидая моего ответа.
Молчание становится невыносимым.
— Папочка, — врывается на кухню наша дочь. — Ты пришел. Я тебя так ждала, так ждала! Мы с мамой рыбку тебе готовили, — Маша забирается на руки к мужу. — Папа, а кто эта тётя? — поворачивает голову в сторону Светланы и обнимает его за шею.
Он не отвечает, лишь остаётся стоять, мрачно сжимая губы, и тогда я делаю глубокий вдох, чтобы собрать остатки сил.
Светлана отводит взгляд, отступив на полшага назад.
— Ну что, Андрей? — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты что-то ответишь? Это твой шанс быть честным, хотя бы перед Машей.
Только не реви, Настя. Не сейчас. Не перед этими людьми. Тебе нельзя сейчас давать слабину. Поплачешь потом, когда никто не будет этого видеть.
Он опускает глаза, и я чувствую, как нарастающее напряжение почти превращается в осязаемое. В этот момент он больше похож на кого-то, кто отчаянно ищет выход. Но я больше не собираюсь ему его подсказывать.
— Ма-аам, а почему папа не отвечает? — тихо спрашивает Маша, обнимая его за шею ещё крепче. Её голосок наполнен тревогой и непониманием, от чего комок в горле становится просто невыносимым. Внутри меня клокочет гнев, но ради неё я сдерживаюсь.
Я наклоняюсь, обнимаю Машу и аккуратно забираю её из рук Андрея. Она смотрит на меня, не понимая, почему мама не хочет, чтобы она оставалась с папой.
— Иди наверх, солнышко, — говорю я, прижимая её к себе.
