Про самого мелкого — Антоху ты в курсе, батя пьяным его на пожаре спалил, урод, блять. А среднего, получается, Кирюхой звали… — говорит задумчиво. — Я ради него ничего не жалел. Ни бабок, ни сил. Хотел, чтобы он по моей кривой дорожке не пошел, никакого криминала, грязи и мутных дел, чтобы все чин-чинарем… Учеба, профессия, хатка блатная, приличные связи, друзья, семья… — вздыхает. — Айтишником он хотел стать, но не срослось.
— Что случилось? — интересуюсь нейтрально и злюсь на себя, что спрашиваю.
Мне это нахрена, спрашивается?!
— Наркота, — коротко отвечает Ворон.
— Говорю же, ни копейки на него не жалел. С виду — чистый мажорик, из золотых. Учеба в лучшем универе, тачка крутая, бабки рекой… Девочки, приятели, тусовки. Наркота… Так и сгорел пацан. Во время моей первой ходки, — уточняет. — Славный малец. Был.
Стоим, общаемся, как ни в чем не бывало.
Это меня злит.
Я этого мужика ненавижу, презираю, на дух не выношу…
Никаких разговоров, только по делу.
— Мне нужен развод, Ворон.
Срочно.
— Нужен, значит, обсудим, — кивает, щурится на яркое летнее солнце. — Палит сегодня со страшной силой, присядь в теньке. Тебе принесут выпить, освежишься.
Схватив меня под локоть своими пальцами-щипцами, Ворон отводит меня в сторону крытой беседки.
— Присядь.
— Ефим!
Ворон — ноль внимания.
— Ефим Алексеевич! — требовательнее звучит совсем рядом с нами.
Обернувшись, Ворон разглядывает швабру, которую трахал этой ночью. Мымре хватило наглости пойти за нами. Замоталась уже в тряпку какую-то, но держит ее на таком уровне, чтобы свои дойки выставить на обозрение всем.
То-то один из пожарных льет шлангом немного криво, взглядом на эту блядь косит!
Словом, молодая, но свое блядское тело знает, как подать, даже в одеяле.
— Ефим Алексеевич, у меня волосы подгорели! — жалуется со слезами на глазах. — Я теперь некрасивая, да?
На глазах набухают слезинки.
— Ты теперь актриса погорелого театра! — вклиниваюсь я. — Патлы сгорели? Новые нарастишь.
Скривив полные губы, девица обводит меня презрительным взглядом.
— Прислуге слова не давали! Выпить мне принеси. Воду без газа, прохладную!
Посчитала, что мое черное платье от Валентино — униформа прислуги? Дура!
За прислугой Ворон бы так не ухаживал и за белы ручки не отводил под тень беседки.
Во мне все вскипает. Я этой швали готова перегрызть глотку зубами за оскорбление, но меня опережает Ворон.
— Хуесоску завали, — внушительно и тихо говорит он.
