В новом клубе ему нравилось, с пацанами он ладил, за Котом вполглаза приглядывал — тренировался на будущее.
И каждую ночь, вытаскивая меня из нового удобного белого кожаного кресла, предварительно отняв ноут и перенося в постель, шептал:
— Все планы по завоеванию мира — потом. У тебя тут есть кое-кто на испытательном сроке, жаждущий доказать, что он хорош со всех сторон и годится в качестве мужа.
Я хихикала, обнимала драгоценного супруга и, поцеловав в ухо, мурчала:
— Может, пора уже признать, что ожидания ты оправдал? И продолжаешь.
По нескольку раз за ночь.
Муж смеялся. И это было так здорово.
— Любимая, я буду их оправдывать всю жизнь. А тебе на самом деле пора отдохнуть. Вот, смотри, я принес масло с лавандой, как ты хотела.
И тут я принималась плакать.
Честь и хвала Глебу — обнимал, целовал, уточнял:
— Не хочешь никакого запаха, не хочешь массаж, хочешь другой аромат, но стыдно попросить?
— Другой запах, — шептала чуть слышно, а муж уже исчезал на кухне и вскоре возвращался с коробочкой из холодильника, где хранился мой набор масел.
Я их под настроение все по очереди нюхала, думала или просто наслаждалась.
Совершенно без претензий и ругани, любимый муж делал другой крем и мазал меня всю. Всегда было очень приятно.
И тот обязательный после массажа фейерверк, который разрешила моя врач, и следовавшая обычно за ним нежность — все было таким нужным, важным и… привычным.
Иногда нас посещали родители Глеба, которых тот не пускал даже в ворота. Сцепив зубы, выходил за калитку, оставляя меня с Костей:
— За матерью смотри, а то понесет ее куда-нибудь, где потом искать будем?
— А они? — всегда уточнял Кот.
— Никогда больше ее не обидят, — гневно фыркал Глеб и исчезал за дверью.
Через некоторое время переговоров, белый «Эскалейд» отъезжал от нашего дома, а хмурый муж возвращался.
Однажды, в середине ноября, пришел с такой горькой ухмылкой, что стало ясно: новости есть и они говно.
— Заседание прошло. Алла признана недееспособной, невменяемой и помещена в клинику на принудительное лечение.
Вроде как помешалась и все это сотворила в помутненном состоянии сознания. Лет через пятнадцать, вероятно, выйдет.
Вздрогнула.
И тут же оказалась в родных объятьях.
— Не волнуйся, я проконтролирую…
— Чтобы не вышла? — с надеждой протянул Костя.
Езус-Мария, кого я вырастила?
Ответа я не услышала, но сын так подозрительно захихикал, что я не рискнула уточнять.
Я не разочарована, нет. Но мне бы хотелось, чтобы этой женщины больше в нашей жизни не было.
