Дёма обвил мою шею своими тонкими ручонками и засопел. Я включил ночник и прошёл к креслу-качалке. Сел. Стянул с комода вязаный плед и накинул на спину сына.
— Тш-ш-ш… — я погладил Дёму по спине и тихонько оттолкнулся от пола, чтобы кресло качнулось. Сын завозился и пополз по мне выше, чтобы голову положить на плечо.
С встречи Евы в холле больницы многое произошло.
Свадьбы вот не произошло!
Я поджал губы. Ну ничего, мы с Дёмычем и не на такое способны уломать, а пока…
Спи, мой мальчик. Спи.
Ева долго упиралась и вообще не собиралась жить вместе.
Она же взрослая самодостаточная и бла бла бла… Но чем ближе становились роды, тем сильнее Ева менялась. Она как ручная кошка нуждалась в ласке. Терлась об меня. Говорила с животом вслух, а потом и я начал.
Я был так счастлив, когда на седьмом месяце Ева впервые осталась у меня ночевать, что не спал всю ночь, боялся, что опять сбежит. Но она не только не сбежала, но с утра ещё и расплакалась, признавшись, что очень сильно устала и, наверно, любит меня давно.
Я ее любил с первой встречи.
И говорил об этом почти каждый день, чтобы она не подумала усомниться в моих чувствах. Или в том, что я могу быть неверен.
Нет.
Оказалось, не могу. Женщины стали чём-то неинтересным и скучным. Я отмечал размер груди и задницы, но внутри ничего не шевелилось. Зато поднимался ураган при виде заспанной, домашней Евы, которая к восьмому месяцу беременности резко перестала расставлять чашки по размеру.
Она сама не заметила, как такое случилось, но я боялся спугнуть, поэтому молчал.
До сих пор.
И накануне родов она так боялась, так плакала, что я готов был сам вместо неё родить, только бы она перестала так истязать себя.
Я стоял возле неё в родовом зале и слушал сбивчивые причитания о том, что я обещал, что больше никогда не будет больно. Обещал. Но это роды, это наш ребёнок, которого в один момент положили на живот, и я смотрел на нечто маленькое, розовое, с беззубым ротиком, и понимал, что ничего на свете нет важнее, чем женщина, которая подарила любовь.
Дёма заворочался, отказываясь засыпать, и я, откинув плед, встал с кресла.
— Ты только не шуми, хорошо? — попросил я сына, входя в нашу спальню. Ева заворочалась и перевернулась на бок. Я аккуратно опустился на постель. Дёма при виде матери быстро забыл обо мне и пополз к Еве, утыкаясь в неё носом и прижимаясь сильно. Ева обняла сына одной рукой, а пальцами второй коснулась моей ладони.
Утром все сонные, кроме Демида, мы толкались на кухне за завтраком.
