Ну неужели нельзя.
– Выходит, нельзя. Прости меня, девочка. Хоть шагай в двадцать первый век, хоть в двадцатом оставайся. Этой проклятой заразе все равно, в каком веке человек живет. Иди, девочка, иди, побудь еще рядом с мамой, не выворачивай себе заранее душу наизнанку. Силы береги.
Мама умерла утром, вместе с первыми лучами солнца и заполошным пением птиц. Марсель сразу поняла, что она умерла. Лицо у мамы сделалось ровным, гладким и молодым. Почти счастливым.
Потом Марсель снова сидела в кабинете Леонида Максимовича, смотрела в солнечное окно, не мигая.
И снова не слышала, что он ей говорил. Потом оторвала взгляд от окна, сморгнула слезу и сощурилась болезненно:
– Простите, Леонид Максимович. Повторите еще раз, пожалуйста, я не поняла ничего.
– Домой иди, говорю. Тебе поспать надо хотя бы пару часов. Иначе не выдержишь! Дома хватани успокоительного и падай спать. Поняла?
– Нет. То есть да, поняла, мне надо идти домой. Но я не пойду домой, Леонид Максимович. Я не могу. Не могу домой.
– Почему?
Марсель глянула на него так, будто изумилась, отчего он не понимает таких простых вещей. Потянула вперед ладони, приготовившись к объяснению, но вместо этого задохнулась от слезного спазма, быстро замотала головой, прикрыв глаза бледными, почти прозрачными веками. Потом с силой втянула в себя воздух, проговорила хрипло:
– Не могу домой. Там. Там мама еще живая была. Не могу, не могу.
Леонид Максимович пожал плечами, задумчиво потер ладонью небритую щеку:
– Ну ладно, если не можешь… Иди, куда можешь.
К подруге какой, например. Тебе в любом случае поспать надо. Две ночи не спать – это и сильному организму трудновато вынести, а тебе… Да на тебя сейчас ветерок подует, и свалишься. Есть у тебя подруга, к которой можно пойти?
– Подруга? Да, есть подруга, только она сейчас в другом городе. В институт поступила и уехала.
– А еще?
– Нет. Я не знаю. Никого у меня нет. Можно, я тут посплю, в вашем кабинете?
– Здрасьте, приехали. Утро уже, сейчас тут народ будет сновать туда-сюда.
Шла бы ты лучше домой, а? Все равно ведь придется идти домой, никуда не денешься.
– Я не могу. Правда, не могу.
Она сидела, вся сжавшись и сунув ладошки меж коленок, будто пыталась унять мелкую дрожь. Потом подняла на него светло-зеленые глаза, в которых переливались ледяными искрами паника и ужас. И вся она была сплошная светло-зеленая паника – даже заплакать не могла. Хоть подходи да бей по щекам, чтобы в себя пришла.
