Себя ведь пополам не разорвешь… И пленку обратно не прокрутишь, чтобы вернуться в исходную точку.
– Не надо ничего обратно прокручивать, Марсель… Ведь все было прекрасно, правда?
– Я преступница, Джаник. Я легкомысленная порочная женщина, и даже хуже. Нет слова, чтобы назвать самым подлым именем то, что я сделала. Но самое ужасное в том, что я не жалею, не жалею! Более того, я совершенно счастлива сейчас! Постыдно счастлива!
– Я очень, очень люблю тебя… Я знаю, что никого и никогда больше не полюблю, и разве я виноват в этом? Разве ты виновата, что я тебя люблю? Иди ко мне… Счастье мое, Марсель…
Она было начала отбиваться от его рук, но быстро сдалась.
Короткое постыдное счастье смело вступило в свои права, отогнало чувство вины и уничтожило временное пространство как таковое. Они долго, долго не могли оторваться друг от друга, и отступившее временное пространство заглядывало в гостиничный номер хитрым лунным глазом, и казалось, оно подмигивает слегка, откидывая ветром сонную кисейную занавеску…"
"Уснули под утро, вцепившись друг в друга.
Луна давно уступила место яркому солнцу, и птицы громко чирикали за окном, и город начал жить своей трудной рабочей жизнью, а они все спали, соединившись в тесном переплетении рук и ног.
Пока кто-то сильно не застучал в двери номера костяшками пальцев.
Марсель испуганно подняла голову, пытаясь вновь попасть в реальное время и пространство, потом подскочила с кровати, лихорадочно нащупала брошенный на кресло гостиничный махровый халат. Глянула на часы… О ужас! Пять минут одиннадцатого! Наверное, Татьяна ее не дождалась, явилась в гостиницу…
Распахнула дверь, заранее виновато улыбаясь.
И встала как вкопанная. За дверью стояла Наринэ Арсеновна, мать Джаника. Полное лицо ее тряслось от гнева, было багровым, как после апоплексического удара.
– Где он? Где мой сын? – яростным свистящим шепотом проговорила женщина, решительно ступив из коридора в номер. – Джаник, ты где?
Джаник успел выскочить из кровати и торопливо натягивал на себя джинсы.
