И уж тогда тебе каторги не миновать. На Сахалине неуютно… Ну? – Он грохнул кулаком по столу. – Сама сознаешься или башку тебе сверлить?
Судя по ее лицу, она вот-вот должна была сломаться. На ее памяти появилась не одна невиданная прежде техническая новинка, которые темному, неразвитому уму могут показаться чудесами: электрические лампочки и уличные фонари, граммофон, моторы[38], мотоциклеты, аэропланы (в прошлом году впервые в мировой истории один в Самбарске совершил загородные полеты, стечение народа было превеликое, так что авиатор заработал неплохо), синематограф, телефон… Пожалуй, даже люди гораздо образованнее провинциальной кухарки, услышав о новом изобретении, не сразу определили бы, идет ли речь о реальной вещи или выдумке газетных репортеров.
Так что легко могла поверить и в «полицейский синематограф»…
– Ну, что молчишь, тварь? – рявкнул Ахиллес. – Или все же в сыскную вести?
Она вдруг рухнула со стула на пол и поползла к нему на коленях, громко причитая:
– Не губите, милостивец, господин сыщик! Не своею волей! Подневольные мы!
И всерьез нацелилась обхватить его колени, уже брызгая слезами.
Без всякой жалости отпихнув ее ногой (кого прикажете жалеть?!), Ахиллес саркастически захохотал, как театральный злодей бродячей труппы:
– Подневольные? Сколько тебе обещали, тварь?
– Пятьдесят червонцев золотом, ваше высокоблагородие! – запричитала она, подняв к Ахиллесу залитое слезами лицо. – Соблазнилась я, убогая! На такие деньги я б у немца Гаккеля его кухмистерскую[39] откупила б, он продает.
Заведение небольшое, но на бойком месте, и повар там с дипломом. Надоело в людях быть, хотела побыть сама себе хозяйкой…
– А царицей морскою ты не хотела быть, сволочь такая? – ухмыльнулся Ахиллес. – Ну, давай, исповедуйся…
Выйдя минут через пять из комнаты, он поманил Кашина и распорядился:
– Иди в комнату, братец, и стереги эту бабу со всем усердием.
– Слушаюсь! – рявкнул служака Кашин и шагнул через порог, заранее сверля Марфу бдительным полицейским взором.
Захлопнув за ним дверь, Ахиллес подошел к околоточному и тихо сказал:
– Ну, Яков Степанович, сейчас начнется кадриль…
У того в глазах прямо-таки полыхнул азартный восторг. Глядя на Ахиллеса с нескрываемым уважением, он выпалил:
– Докопались, господин поручик?
– До самого донышка, – сказал Ахиллес ничуть не торжествующе, скорее уж устало, с тоской. – Пойдемте. Ожидать следует всего, так что смотрите в оба.
