В остальном газетиры «Следопыта» резвились как хотели. Они давно уже разработали идеальную систему недоговоренностей, завуалированных, но понятных каждому старожилу намеков и прочих уверток, позволивших им ни разу не оказаться перед судом, как ни пытались это устроить обиженные и разозленные герои иных статеек – когда и они, и все окружающие прекрасно понимали, о ком и о чем идет речь…
Что их нисколечко не спасало от критики, так сказать, приватной, сплошь и рядом находившей выражение отнюдь не словесно.
Тут уж все зависело от фантазии, возможностей и решимости обиженного или обиженной. Нередки были пощечины, получаемые в общественных местах как рядовыми газетчиками, так и господином редактором, по некой иронии судьбы носившим примечательную фамилию Лазуткин. Однажды в господина Лазуткина стреляла, опять-таки на публике, некая дама, чьи не вполне осмотрительные похождения на амурном фронте были «Следопытом» разузнаны и обнародованы – фамилия дамы опять-таки была укрыта за заглавной буквой, – но хватало намеков, по которым нетрудно было догадаться обо всех прочих буквах.
К счастью для самого Лазуткина и скрытому сожалению некоторых, покушение закончилось пшиком. Дама совершенно не разбиралась в огнестрельном оружии, а потому взяла первое, что ей подвернулось под руку: крохотный револьверчик «Велодог», скорее мелкокалиберную игрушку, выпускавшуюся исключительно для велосипедистов, с ее помощью отбивавшихся от преследующих их собак – и названной соответственно.
К тому же стреляла она первый раз в жизни – и все пули оказались в дощатой стене летнего ресторана на пристани (к тому ж после первого выстрела Лазуткин, наученный житейским опытом, укрылся под столом). Решив показать себя благородным джентльменом, он отказался поддерживать против амазонки обвинение в уголовном суде, так что она отделалась мелким денежным штрафом за нарушение общественного порядка. А сам Лазуткин на этом только заработал, пустив в продажу экстренный выпуск, где очередной обладатель псевдонима (может быть, и сам Лазуткин) прозрачно намекал, что в редактора стреляли едва ли не из маузера – и долго сокрушался, стервец, о падении нравов в обществе и о нешуточных опасностях, грозящих несущим свет истины публике журналистам.
Далеко не безобидные последствия имела другая статья, красочно живописавшая очередной веселый дебош Тимошина и двух его всегдашних собутыльников – поручика Бергера и штабс-капитана Секирко.
