Офицер с тазиком – сие пошлость, верно тебе говорю. Я там тебе кувшинчик лампопо[63] приготовил, ма-аленький… Вон стоит.
Ахиллес посмотрел на стол. Махонький кувшинчик с лампопо был не менее чем в пол-аршина высотой и диаметра соответственного. Он поневоле содрогнулся."
"– Э-э, братец… – протянул Тимошин. – Смотрю я, в человека ты превращаться начал, но пока еще на полдороге. Ничего, Бергер у меня тоже поначалу воробьиными глотками цедил, а посмотри ты на него сейчас – краса и гордость офицерского собрания… после меня, конечно.
Ну ладно, сапоги я с тебя снял, все прочее во избежание досадных инцидентов проделал, нужно уж дело до конца довести… – Он поискал чистый стакан, наполнил его до краев из кувшина и подсунул Ахиллесу. – Ты, главное, нюхать не вздумай. Зажмурься – и единым глотком. Ну-ка!
Ахиллес последовал его совету. Сначала показалось, что тазик все же потребуется, но он сделал над собой героическое усилие, и все обошлось. Жить стало сразу чуточку веселее.
– Первая – колом, вторая – соколом! – Тимошин подсунул ему еще один стакан.
На сей раз жизнь показалась вовсе уж веселой и полной красок бытия. Он даже сел на постели, поискал по карманам трубку и кисет, но не нашел – ах да, отправляясь к Ванде, он оставил их дома и взял портсигар с папиросами (снова Митрофан Лукич, от всей души снабдивший турецкими). Закурил и почувствовал себя совсем хорошо.
– Вот что лампопо с человеком делает! – радостно сказал Тимошин. – Может, тебе теперь кизлярочки? Полстакана, не бойся.
Вспомнив вчерашнюю ночь, Ахиллес уже не колебался – протянул руку за стаканом, взял с блюдца ломтик колбасы. Осторожно поинтересовался:
– Жорж, я, часом, ничего такого вчера не наболтал…
– О ней? – понятливо подхватил Тимошин. – Да что ты, совсем наоборот. Хранил молчание, как статуя Командора. Я, старый циник, грешен – когда ты уже пришел в приличную кондицию, задал вопрос: хорошо ли Ванда целуется? Совершенно безобидный вопрос, согласись, мы по пьянке говорим и не такое. Видел бы ты себя со стороны! Пришел в сущее неистовство, как древнеримская фурия, долго и многословно, все время повторяясь, мне доказывал, что о приличных девушках таких вопросов не задают.
Грозил немедля, как только вновь обретешь способность писать, послать мне картель[64] по всем правилам. Я, конечно, сие проигнорировал, учитывая твое состояние и нашу дружбу. Поступил проще и эффективнее: подсунул тебе еще стаканчик кизлярки. Ты его выкушал и отправился баиньки.
