Вот теперь все стало ясно. Единственный, кого не следовало подозревать, – и есть единственный виновник. Не окажись Ахиллес в нужное время в нужном месте, никто бы мальчика и не заподозрил – всем ведь известно, что драгоценности крадут из корысти, а откуда корысть у Додо, не понимающего, что это такое?
Не колеблясь, Ахиллес подошел к чучелу и принялся его старательно ощупывать, начиная с живота. Нет, и живот и грудь плотно набиты чем-то слежавшимся, плотным – опилки, скорее всего. А вот шея поддается под пальцами, и это уже не опилки, это что-то другое…
Не особенно и раздумывая, он вынул перочинный ножик, открыл самое длинное и острое лезвие.
Не без усилия воткнул кончик слева в шею – впрочем, давным-давно высохшая шкура (князь говорил, что медведя уложил его дед) поддавалась с хрустом, довольно легко.
– Ахиллес Петрович! – раздался у него за спиной недоуменный возглас князя. – Что это на вас нашло?
– Ищу клад, ваше сиятельство, – кратко ответил Ахиллес, продолжая разрез на всю длину шеи.
– Но позвольте… Как же это вы… – Князь подошел вплотную и явно пытался догадаться, не в чрезмерном ли количестве употребленного вина тут дело. – Это, некоторым образом, память о дедушке…
– Ага! – воскликнул Ахиллес, нащупал что-то твердое, угловатое, потянул из массы слежавшихся опилок. – Вам это знакомо, князь?
Он держал в руках небольшую золотую табакерку с финифтью на крышке и какой-то гравированной надписью на боку.
– Ну, конечно же! Моя табакерка! Полгода как пропала, грешили на Прошку, пришлось прогнать…
Аккуратно положив табакерку на блюдо, Ахиллес пристроил рядом две массивные серебряные ложки с княжеским гербом, фруктовый ножик, тоже серебряный, круглую золотую коробочку, – кажется, пудреницу, изящный золотой флакончик, видимо для духов или нюхательной соли, – легонько отстранил руку князя.
– Позвольте, это мои часы, только что сюда попавшие.
– Но как…
– Додо, – кратко пояснил Ахиллес. – Он, добрая душа, кормил мишку – разными блестящими предметами.
Видимо, ему казалось, что медведю они особенно по вкусу… – Он осторожно вытащил очередной предмет. – А это, по-моему, и есть та самая фамильная брошь, в краже которой сгоряча, не разобравшись, обвинили Петю Челобанова?
Он положил на поднос и брошь, отступил, отряхивая рукав кителя от невесомых пылинок, крошек древних опилок. Сказал небрежно:
– Позовите кого-нибудь из слуг, пусть пошарят как следует.
