Мыться ему предлагалось в тазике, за занавеской, поливая себя чуть теплой водой из ковшика, а зубы чистить зубным порошком и щеткой, явно бывшей до этого в долгом употреблении.
Спать Луиза ложилась рядом, но домогаться его пока не пыталась. Она разваливалась на спине, оставляя ему узкое пространство, с которого он поминутно соскальзывал, и громко храпела всю ночь с присвистами и всхлипами.
Стараясь тщательно собирать тряпкой грязь с половиц, Глеб начал мыть пол.
– Молодец! – похвалила его Луиза, потрепала тяжелой рукой по затылку и вышла из комнаты.
Глотая злые слезы, Афанасьев вымыл весь пол.
У двери, возле порога, лежала дохлая двухвостка. Глеб в ужасе от нее отпрянул, но потом взял себя в руки и обмыл половицы вокруг нее, стараясь не задеть мерзкую тварь.
– Это что?! – Дверь открылась, на пороге стояла Луиза и тыкала жирным пальцем в двухвостку.
– Насекомое, – промямлил Глеб. – Оно тут лежало. Я думал, может, нужно...
– Запомни, насекомые мне без надобности, если только они не в виде ювелирных украшений, – нравоучительно сказала Луиза.
– Воду в ведре поменять, пол перемыть на пять раз!
Афанасьев вздохнул, взял ведро и потащился на улицу.
* * *– Заслужил!
Луиза плеснула в тарелку борща.
– Пол помыл, кастрюли надраил, половики вытряс! Лопай!
Глеб в два счета расправился с супом.
– Еще можно? – попросил он.
– Нельзя желудок тяжелой наваристой пищей перегружать. Пойдем, я тебя дрова научу рубить, печку топить, и нитки в клубок сматывать.
– Не хочу нитки, – попробовал слабо протестовать Глеб.
– А кто спрашивает, чего ты, миленький, хочешь?!
До вечера Афанасьев пластался с домашним хозяйством.
Полено, которое он пытался превратить в дрова, подскакивало и било его в лоб. Так продолжалось до тех пор, пока Луиза не встала сзади, не зажала его руками топор и точным ударом не расколола упрямый чурбан. В объятиях Моны Лизы было так тесно и душно, что Глеб приложил все усилия, чтобы второе полено расколоть самому.
Потом у него пошло-поехало и вскоре рядом образовалась кучка вполне пригодных к растопке дров.
Печка никак не хотела топиться, занимавшийся огонек тлел, вспыхивал и тут же упрямо гас. Глеб пару раз обжегся, уронил тяжелую кочергу себе на ногу, а под конец выронил загоревшуюся лучину на пол и Луиза долго металась с одеялом, накрывая занявшееся на свежей половой краске пламя.
– Господи, да чему же вас в институтах учат? – ревела она белугой.
