Она орала вовсе не от того, что нашла на своей кухне мертвого мужика в страшных черных ботинках с червяками вместо шнурков. Это была ерунда.
Она кричала потому, что у Глеба есть сын, а она к этому не имеет ни малейшего отношения.
* * *Татьяна стояла перед мольбертом и рисовала московский дворик.
Картина получалась лубочная – краски намеренно яркие, образы слащавые, детально прописанные.
Татьяна отошла на шаг от мольберта и брезгливо поморщилась. Напрасно она поддалась уговорам Паши нарисовать что-нибудь «красивенькое».
Художник не должен себе изменять, даже если у него от голода сводит желудок.
Деньги катастрофически подходили к концу. Продукты было покупать не на что. Болотнинский парень день потратил на то, чтобы найти какую-нибудь «халтурку», но его не взяли даже разгружать фуры с продуктами. Такой неуспех Паша объяснил своей «слишком интеллигентной и непьющей натурой».
– Не монтируюсь я с образом грузчика, – вздохнул он. – Я, конечно, и дальше буду искать работу, но почему бы тебе скоренько не намалевать пейзажик? Я продал бы его на Арбате за баснословные деньги!
– Баснословные?! – засмеялась Татьяна.
– А что, я продавец хоть куда! У нас в Болотном, если ведро смородины продать надо было, мамка всегда меня на базар отправляла!
– Продать картину в Москве, это тебе не ведро смородины в Болотном спихнуть."
"– Да это проще в сто раз! В Болотном этой смородины в каждом огороде тьма тьмущая, а хороших картин в Москве раз-два и обчелся. Ты только покрасивше рисуй, а не мазню импрессионистскую.
Натурально, чтоб все, ярко, подробно, с фотографической точностью!
Татьяна сначала наотрез отказалась рисовать «покрасивше», но пообедав горсточкой прогорклого риса, который они обнаружили в старом холодильнике на загаженной коммунальной кухне, она решила, что стоит, пожалуй, попробовать.
В шкафу, на кухне, еще обнаружился на удивление хороший молотый кофе и коричневый сахар. Татьяна, выпив подряд чашек семь крепкого, сладкого, бодрящего напитка твердо решила: да, стоит попробовать.
С кухни на улицу обнаружился черный ход: дверь, заваленная всяким хламом выходила в зеленый, уютный двор.
Татьяна разгребла этот хлам, с огромным трудом отодрала от косяка расшатанную дверь и оказалась в милом, московском, почти Поленовском, дворике. Как он сохранился практически в центре Москвы – уму непостижимо. Тут гуляли бандитского вида коты, ветер скрипел старенькими качелями, кустарник буйствовал отцветающей осенней листвой, а взъерошенные воробьи возились в пыли.
