Папа всегда старался держать свою молодую жену и моих сводных братьев подальше от глаз, будто боялся, что его новая семья расстроит меня. Я бросила на него раздраженный взгляд. Ему нужно перестать думать, что меня необходимо возвести на пьедестал. Я была счастлива, когда он женился, и когда Галина подарила ему наследников. Это означало, что он больше не будет опекать, и у меня появится больше свободы.
— Ты голодна? — поинтересовался он.
Я кивнула. Кроме водки и джина, я еще ничего не ела, и это начало проявляться в тумане моих мыслей.
Отец щелкнул пальцами, и тотчас же кто-то из прислуги, притаившийся на заднем плане, бросился на кухню.
— Пойдем в мой кабинет.
Называть огромную комнату, где он работал, кабинетом было издевательством. Огромные размеры внушали страх большинству людей, и некоторые семьи из четырех или пяти человек жили в квартирах, которые были намного меньше. Золотой и белый декор сохранился, но мебель стала темнее. Во всем преобладало красноватое дерево, а папин письменный стол был размером с небольшую двуспальную кровать.
Мы устроились на плюшевом золотисто-голубом диване, который он купил у коллекционера и который относится к XVIII веку — временам Екатерины Великой. Отец человек, твердо стоящий одной ногой в прошлом, а другой в будущем, возможно, именно поэтому его так уважали среди своих людей."
"Раздался стук, и вошла наша кухарка с подносом свежих хачапури, печеного хлеба в форме миндаля с сыром и яичной начинкой. Она шла к нам и осторожно поставила еду на стол перед нами, прежде чем исчезнуть.
Я потянулась за хачапури, поморщившись, когда он обжег мои пальцы, но слишком жадная до деликатесов папиного детства. Жидкий яичный желток растекся по моему языку, смешиваясь с соленостью сыра и успокаивающей плотностью теста. Первые годы своей жизни отец провел на Кавказе. Я проглотила первый кусочек и положила хлеб обратно на тарелку.
Мне надоело откладывать неизбежное, поэтому я встретилась со взглядом отца.
— Почему ты солгал?
Мускул на его щеке дернулся в знак неудовольствия.
У многих людей появились бы причины съежиться при данном признаке опасности, но я не была одной из них.
— Дима не должен был тебе говорить.
— Он ничего не говорил. Адамо Фальконе мне рассказал, и тогда я не оставила Диме выбора, кроме как признать, что он знает правду. Ты же знаешь, я могу быть убедительной, если постараюсь.
Папа усмехнулся.
— Ох, я знаю. У тебя упрямство и хитрость великой императрицы.
Я вздохнула.
