Извращённая любовь

Играл оркестр, люди вокруг нас кружились и танцевали, но в этом мире, который мы создали для себя, было тихо, если не считать наших неровных вдохов.

Ава вздрогнула от моего прикосновения.

- Откуда ты все это знаешь?

- Это моя работа - знать. Я наблюдаю. Слежу. Запоминаю. - Я поддался своему желанию, - крошечному желанию - и провел большим пальцем по ее губам. По нам пробежала дрожь, наши тела были настолько синхронизированы, что мы отреагировали именно так, как надо, в точное, блядь, время. Я опустил большой палец вниз и крепко сжал ее подбородок.

- Но это поверхностные вопросы, Солнышко. Спроси меня о чем-нибудь более значительном.

Она пристально смотрела на меня, глаза цвета жидкого шоколада под светом ламп.

Опасный, тяжелый вопрос.

Люди хотят многого, но в каждом сердце бьется одно истинное желание. Одно, которое определяет все наши мысли и действия.

Мое было местью. Острая, жестокая, кровожадная. Она расцвела из окровавленных трупов моей семьи, впиваясь в мою кожу и душу, пока мои грехи не стали уже не моими, а нашими.

Мои и мести, двух теней, идущих по одному и тому же извилистому пути.

Ава была другой. И я понял, каково ее истинное желание, как только впервые увидел ее восемь лет назад, ее сияющее лицо и губы, растянутый в теплой, приветственной улыбке.

- Любви. - Это слово пролетело между нами мягким порывом воздуха. - Глубокой, верной, бескорыстной любви. Ты хочешь ее так сильно, что готова жить ради нее. - Большинство людей думали, что самая большая жертва, которую они могут принести, это умереть за что-то.

Они ошибались. Самая большая жертва, которую кто-то мог принести, - это жить ради чего-то , позволить этому поглотить тебя и превратить в ту версию себя, которую ты не узнаешь. Смерть была забвением; жизнь была реальностью, самой суровой правдой, которая когда-либо существовала. - Ты хочешь этого так сильно, что готова согласиться на все. Поверить в кого угодно. Еще одна услуга, еще один добрый жест... и может быть, только может быть, они дадут тебе любовь, которой ты так отчаянно хочешь, что готова продать себя.

Мой тон стал язвительным; разговор сделал разворот и направился прямо к грубости и жестокости.

Потому что то, чем я больше всего восхищался в Аве, было и тем, что я в ней ненавидел. Тьма жаждет света так же сильно, как и хочет его уничтожить, и здесь, в этом бальном зале, с ней в моих объятиях и моим членом, упирающимся в молнию, это было как никогда ясно.