Я б ему... дала

Ту самую, где несчастной сиротке за героическое терпение и хорошее поведение выдали дворец. Перед этим, правда, была суета с крестной, балом и принцем, который ни черта не разбирался в женской обуви. Но всем известно, что принцы и туфли – фигня в сравнении с геморроем по содержанию дворца.

Я искренне не желала слышать ничего из того, что лилось в уши. Все, чего хотелось мне, Дарье Подберезкиной, этим утром после посещения больницы – усесться где-нибудь в укромном уголочке и навзрыд расплакаться.

Старика было жалко до колкой боли за грудиной.

Я хорошо помнила его вчерашнего, с энтузиазмом рассказывающего об усадьбе, поголовье скота, размерах заготовки сена с соломой. И с трудом держалась от слез.

Милый он был. Чудаковатый. Одинокий, но такой романтик! Так верил в свою теорию с проклятьем и любовью, способной это проклятье снять. Смешной в своей заботе о нас с князем. Внимательный.

Хотя бы одной речушки слез он однозначно был достоин. Но нотариус пусть и вздыхал, однако продолжал делать свое дело."

"В кабинете, находившемся в паре кварталов от больницы, он усадил нас с Дамиром в кресла и начал зачитывать свеженькое, составленное рано утром завещание.

В глазах горела скорбь, но с уст слетали вполне себе спокойные и чёткие фразы. Совершенно непонятные. Что-то о наследстве и последней воле.

Расстроенная беременная женщина долго сражалась во мне с главным бухгалтером. И только когда вторая победила, мозг смог обработать поступившую информацию.

Получалась картина маслом. Наследников у Левданского не было.

А идея фикс имелась. Перед смертью щедрый старик нашел способ, как превратить свою мечту в жизнь. Спрашивать согласия или интересоваться чужим мнением он, конечно же, не стал.

– Подождите, – я перебила нотариуса, когда он что-то разъяснял Дамиру. – А может, Антон Павлович оставил свою усадьбу какой-то другой Подберезкиной? Ну, мало ли... Однофамилица.

– Нет, Дарья Юрьевна. Фамилия, имя и отчество совпадают, адрес тоже ваш. Вы сами только что паспорт показали. Все четко. Именно вам завещана усадьба.

Нотариус уткнулся в лист бумаги перед собой и второй раз с чувством прочёл написанное.

– «С верой в то, что Вам удастся снова наполнить мой дом радостью, детским смехом и любовью, завещаю вам всю свою усадьбу. А именно: хозяйский дом – одна штука, дом для прислуги – одна штука, хозпостройки...». И далее по тексту.

Нотариус поднял на меня взгляд и смущенно улыбнулся.

– Даже какой-то погреб и собачья будка ваши. Антон Павлович был очень дотошен.