Я больше тебе не враг (СИ)

А в голове пульсирует: он меня ненавидит, ненавидит, ненавидит!

Я бы тоже на его месте ненавидела.

Я столько сделала в погоне за местью, что теперь не отмыться.

Может извиниться? Сказать, прости меня Максимка дуру грешную, натворила я дел, но больше не буду. Честное слово.

От таких мыслей становится смешно. Прекрасно осознаю, что сейчас не место и не время, но не могу удержать дебильную улыбку, которая тянет в стороны уголки губ.

— Кому-то весело?

Кому-то капец как страшно и одиноко.

— Ни капли. Это нервное.

— Еще рано нервничать, милая. Все самое интересное начнется позже.

Его слова, как раскаленный кол между лопаток. В них холод, равнодушие и вместе с тем лютое обещание.

Он ведь не такой на самом деле. Совсем не такой. Я его знаю… Знала…

Поджимаю губы, чтобы он не заметил, как они трясутся, и отворачиваюсь к иллюминатору, за которым стремительно приближается земля. Сначала вижу квадратики домов и резкие росчерки улиц, потом различаю отдельные деревья, потом ветки на них. То там, то тут сверкают золотые прошлепины посреди уставшей зелени — верные признаки набирающей обороты осени.

Шасси с громким шорохом врезаются во взлётную полосу, и самолет, трясясь и подрагивая, несется вперед, постепенно замедляя ход.

Я вернулась туда, куда никогда не собиралась возвращаться. Тут слишком много ошибок и пахнет кровью. Слишком больно и на грани.

Я не дура, и не тешу себя надеждой, что удастся вот так запросто улизнуть из-под носа у Кирсанова. То, что я провернула в прошлый раз, было возможно только по причине его безграничного доверия.

Все, что я могу сделать – это притихнуть и ждать, надеясь, что, когда шанс предоставится будет еще не слишком поздно.

Не знаю, чего я жду. Кровавой расправы или рева полицейских сирен, но когда раздается холодное кирсановское:

— На выход, — не могу заставить себя и пальцем шевельнуть.

Форменный паралич, будто кто-то за долю секунды выкрутил все мои силы на минимум.

— Ждешь особого приглашения?

Ничего я не жду. Просто не могу и все.

Макс подхватывает меня под руку. В этом жесте ноль галантности, только жесткое раздражение. Мне почти больно, на грани, но я поднимаюсь, не проронив ни звука и покорно позволяю себя вести.

У самолета нас ждет две машины. Одна принадлежит Максу, вторую я никогда не видела, но ведут меня именно к ней. А Кирсанов, ни слова ни сказав, направляется к своему автомобилю.