Алиса… влюблена в моего мужа?
Что за бред?
— Я заболела… осенью, — зло шепчет она, — и я попросила Божену заехать **в** химчистку за пальто вашего мужа и закинуть его в офис. С этого всё началось…
Алиса сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, но она, кажется, не чувствует боли. Её голос дрожит, но не от страха — от ярости.
— А потом я… попала в больницу… с отравлением, — Алиса мило улыбается, — только грипп отошёл… и я с отравлением… И Божена заменила меня на эти пару недель…
Она резко обрывает свой рассказ, будто слова жгут ей язык.
Глаза блестят неестественным блеском — не от слёз, а от бессильной злобы.
— Понимаете теперь, почему он вдруг так часто задерживался на работе? — её смех звучит горько, почти истерично. — Божена… Она ведь специально рассказывала мне, как он…
Алиса вдруг замолкает, будто осознав, что сказала лишнее. Но по тому, как её взгляд метнулся в сторону, как сжались плечи, я понимаю: она не просто знала. Она видела.
Вновь смотрит на меня, и я понимаю по её разочарованному взгляду, что она хотела бы занять место сестры.
— Я просила её прекратить…
Алиса осознаёт, что в своей ревности рассказала многое и про себя. Теперь хочет оправдаться и сыграть честную и возмущённую девушку, но…
У неё сейчас одна цель — стравить меня и сестру.
— И я думаю… думаю, что она залетела от вашего мужа.
Губы Алисы искривляются в уродливой гримасе — будто ей противно даже произносить это вслух.
Будто её сейчас стошнит прямо на меня.
Я цепенею, кровь отливает от моего лица.
— Да-да, вы не ослышались, — теперь её голос звучит сладко, ядовито.
— Она уже две недели таскается по врачам, но скрывает. А вчера я случайно увидела её переписку с подругой…
Она делает паузу, наслаждаясь моментом, и добавляет, почти шёпотом:
— Там были анализы.
Не может быть, чтобы всё было так банально, как говорила моя свекровь. Я словно в дешёвом сериале о слабой обманутой жене, которую в новых сериях ждёт лишь унижение — от мужа, родственников, друзей и детей.
Но Алиса ещё не закончила.
— Она уверена, что он уйдёт к ней, как только узнает. — Её губы дрожат, но не от сочувствия — от азарта. — Но… ведь так нельзя! — она опять пытается сыграть для меня женскую солидарность.
А я в шоке. В таком шоке, что забыла о слезах. Они высохли и остались сухими линиями соли на коже.
— Он знает? — мой голос звучит хрипло, как будто кто-то сжал мне горло.
Алиса закусывает губу, будто колеблется — то ли из жалости, то ли просто тянет время, чтобы усилить эффект.
