Туда, где раньше была сила и наглость, а теперь – только беспомощная злость.
— Саша, — говорю я медленно, отчетливо, глядя прямо в эти пылающие, старые глаза. — Я хочу спать. Я устала. Милый, отпусти меня. Пожалуйста.
И я улыбаюсь. Той самой улыбкой. Той самой, которую дарила ему годами, десятилетиями, когда он возвращался от других женщин. Спокойной. Принимающей. Пустой. Улыбкой терпеливой жены.
Он замирает. Смотрит на мою улыбку. И вдруг я вижу их – слезы. Они не катятся, а лишь наворачиваются, делая его глаза мутными, по-стариковски влажными.
Он сглатывает с усилием, его кадык резко дергается вверх-вниз. Кулаки сжимаются так, что костяшки белеют. Он медленно, с хриплым присвистом выдыхает:
— Теперь… теперь ничего не изменить…"
"— Не понимаю, о чем ты, — пожимаю я плечами, сохраняя легкую, беззаботную улыбку. — Все как всегда. Спокойной ночи, Саша.
Он усмехается коротко, горько:
— Все ты поняла… Стерва…
Я лишь мягко пожимаю плечами снова, как бы говоря: «Ну что поделать?». Разворачиваюсь и выхожу из кухни.
Шуршание тапок по паркету коридора – единственный звук. Потом – шарканье. Тяжелое, неуверенное. Его тапки. Он идет за мной.
Останавливаюсь на пороге столовой, не оборачиваясь. Слышу, как он останавливается где-то посреди комнаты. Его голос, внезапно потерявший всю ярость, звучит устало и обреченно:
— Вика… ты вынуждаешь меня опять уйти из дома…
— С каких это пор ты стал уведомлять меня о своих планах, милый? — спрашиваю я с легким, почти игривым недоумением. — Да и мне… — добавляю, отводя взгляд к темному окну, — …мне никогда это не было интересно.
Тишина. Густая, звенящая. И вдруг – взрыв. Старик рявкает, вкладывая в крик всю остаточную силу, всю накопленную за вечер обиду и бессилие:
— Лучше бы ты ушла! Лучше бы ты тогда добилась развода со мной! Чем так! Чем так вот!
Поворачиваюсь к нему полностью. Складываю брови домиком, изображая участливое, почти материнское сочувствие. Голос делаю мягким, чуть насмешливым:
— Ты слишком близко к сердцу принял развод нашей дочери, Сашенька, — говорю я сладковато.
— Расчувствовался, да? — клоню голову на бок. — Ну, мы все с возрастом становимся более чувствительными… Сентиментальными.
— Но не ты, — выдыхает он хрипло. — Не ты…
Улыбка на моих губах становится чуть шире, чуть холоднее. Иду прочь.
— Я такая, какой ты меня всегда хотел видеть, — произношу я четко, отчеканивая каждое слово. — Все, Саш. Я спать. — Еще шаг. — И я запрусь на ключ. Чтобы ты меня не будил.
