Хотя это предательское щемящее чувство под ложечкой, это учащенное биение сердца – все как тогда, перед первым свиданием с Пашей.
Глупость! Отгоняю мысли прочь, резко проводя ладонью по бедру, будто стирая пыль. Прошла любовь, прошла боль.
Мы теперь… а кто мы? Родственники? Друзья?
В спальне пахнет лавандой из шкафа и легкой нотой моих духов – свежая травка и цитрусовая кожура.
Стараюсь дышать ровно, глядя в зеркало. Лицо бледновато, губы поджаты. Наношу чуть румян.
Волосы, темные и непослушные, просто стягиваю в тугой хвост у затылка.
Никаких украшений. Только маленькие сережки-гвоздики. Простота.
Не стану я наряжаться ради той, кто меня однажды кинула.
До меня долетаю приглушенные звуки открывающихся ворот
Сердце колотится.
Паша приехал раньше? Бросаю пудреницу на туалетный столик, едва не опрокинув флакон с лосьоном, и шагаю к окну.
Все же спотыкаюсь о край ковра от волнения. Выругиваюсь под нос.
Это не свидание!
Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, затаив дыхание.
Въезжает… «Мерседес». Но не Пашин.
.Мой желудок сжимается в холодный комок. Это папа. Зачем? Сейчас? Недоброе предчувствие ползет по спине мурашками.
Накидываю на плечи тонкий кардиган – внезапно стало зябко.
Через минуту спускаюсь по широкой мраморной лестнице быстро, почти бегом, стуча каблуками по холодному камню. Распахиваю тяжелую дубовую дверь и выхожу на крыльцо. Утренний воздух влажный, пахнет влажной листвой и бензином.
Папа уже идет по дорожке к дому.
Шагает медленно, неторопливо, с той самой старческой вальяжностью, что граничит с презрением ко всему вокруг. Высокомерие – его вторая кожа.
Чувствую, как в моей груди поднимается раздражение. Я его не ждала.
Безупречен. Как всегда. Твидовый костюм цвета мокрого асфальта, идеально сидящий на еще крепкой, но уже не молодой фигуре. Белоснежная рубашка, галстук с едва уловимым узором. Седые волосы – не просто причесаны, а выложены волосок к волоску.
Лицо – маска равнодушия, но глаза… глаза острые, злые, как у хищной птицы. Губы тонко поджаты в знакомую жесткую складку.
— Папа? — Голос вырывается резче, грубее, чем хотелось. — Зачем приехал?
Он останавливается у подножия лестницы, в двух шагах от мраморных ступеней. Смотрит на меня снизу вверх. Все то же снисхождение. Все та же легкая, едкая ухмылка тронула уголки его губ.
— Доброе утро, Мира, — он здоровается и цыкает.
