Но Эль, как будто, забыл, что говорил.
— Богиня… — только и выпалил он. — Простите, но вы очаровательны! Я никогда не видел никого красивее вас.
Хоть это была и гусыня, но она также была и женщина. И подобные слова ее тронули. Она слегка смутилась.
— Думаешь, я не знаю, что вам всем нужно? — фыркнула она и, отвернувшись, опять исчезла.
— Нет, постой, дай мне все объяснить! — махнул крылом Эль.
Гусыня не стала видимой, но никуда не ушла.
— Мы хотим спасти много людей. Петр Первый… Не знаю, знаешь ты его или нет, но он силой отобрал у своего сына страну.
И теперь строит козни и пытается уничтожить моего хорошего друга и товарища. Нам нужно яйцо.
— Я знаю, кто такой Петр Первый, — произнесла она. — Думаешь, я не знаю, чью смерть оберегаю? Но почему я вам должна ее отдать? Пока, все что я услышала, так это то, что Романов отобрал трон и правит. И хочет убить твоего знакомого.
— Не только. Он сделал много плохого. Нападения, убийства, казни…
— Ты такой же! Вы все такие же! Петр пришел в тот раз, и… Он втерся в доверие, говорил то же самое, что и ты… и в итоге? Я привязана к этому месту! — вдруг сорвалась она и ее фигура нависла над маленьким гусем в солнцезащитных очках.
— Нет, — замахал Эль длинной головой. — Даже если мы не получим яйцо, я останусь… Ты привязана к этому месту?
— Да, меня зачаровал Петр. Два измерения. Меня телепортируют из другого мира сюда. Я не могу покинуть эту деревню. Я пробовала.
— Не переживай! Мой друг может помочь. И мой брат тоже! Да у нас полно людей, кто может тебе помочь! Только дай мне шанс! Я сделаю ради тебя все, что пожелаешь.
— Пше… Мужчины… — взмахнула она крыльями. — Ты даже не знаешь, кто я. Какая я. Тебе понравилась только моя прекрасная оболочка. Ты не видишь во мне девушку! Ты такой же, как и все!
После чего она окончательно исчезла.
— Нет! стой! Я не то хотел сказать! Я никогда не встречал такой как ты!
Но Элю уже никто не отвечал.
* * *— Бедолага, — выдохнула Лора, наблюдая, как Эль, шлепая своими лапками, с опущенной головой топал домой.
Он не спешил обратно.
— Надеюсь, он не плачет, — вздохнул Толстой.
Когда же гусь вернулся, он молча поднялся наверх и заперся. Мы с Львом Николаевичем не стали его беспокоить.
Только утром, когда мы проснулись, я поднялся к гусю наверх. Он сидел у окна, укутавшись в плед. Ночью он спускался за чашкой горячего какао, и сейчас на подоконнике стояли аж двадцать чашек. Двадцать первая была у него в крыльях.
— Я же говорил искренне, — начал он, как только я вошел.
