«Она ведёт себя так, будто я уже большая, разговаривает со мной, как со взрослой. Но я же вижу, что она будто в театре играет, на сцене».
Как взрослые играют, Уля видела на празднике Осени, там Виолетта Петровна притворялась, будто верит, что она Осень и пришла в гости к совершенно незнакомым детям.
«А на самом деле она видит, что я маленькая девочка. Я не знаю, как я стала маленькой девочкой, но я обязательно когда-нибудь расколдуюсь».
– Прости меня, Уля, – сказала ей мама вечером.
– Почему?
– Не почему, а за что. Я придумала про тебя всякое. Наверное, я плохая мама.
– Ты не плохая. Просто мы неправильно познакомились.
Неправильно познакомились. От трёхлетнего ребенка такое заявление – весьма сильная вещь!
Как бы то ни было, других детей и отношений у Ирины в распоряжении не имелось, нужно приводить в порядок то, что есть.
Как избавиться от чувства отчуждения по отношению к дочери? Вряд ли под силу какому-либо психологу или даже волшебнику с этим помочь.
В сказках всемогущие джины предупреждают, что не могут вызвать ни в ком любовного отклика. Это включается как-то само. Из чувства вины, вежливого удивления вперемешку с раздражением вряд ли может вырасти сильная эмоциональная привязанность. Может, Ирина – какой-то генетический урод? Кем нужно быть, чтобы не расплескаться от умиления, как переполненная чаша со сладкой водой, при виде маленькой и очень миленькой девочки, которую она 9 месяцев заботливо вынашивала в своём чреве? Боже, слово-то какое.
И вообще, ей странно было допустить, что Ульяна – тот самый ребенок из живота, тот пузожитель, которому она читала сказки, включала Моцарта, чьи толчки с замиранием сердца ощущала. Выпирающий холмик любить было куда легче, чем настоящую девочку с её истериками, бессонницами, соплями и прочими неудобствами. Она помнила, какой заботливой была её собственная мама. Ласково дула на царапины, выгоняла шваброй буку из-под кровати, целовала грязное ушибленное колено.
А может, это было такое же притворство, как и великолепная и безоблачная семейная жизнь родителей? Ирина уже с трудом могла отделить настоящее от своих детских иллюзий. Может, так и должно быть, может, каждый родитель в душе никак не может полностью принять своего ребёнка? А материнское счастье, не более, чем краткие приступы эйфории, когда всё кажется не таким уж и ужасным.
