Я научу тебя любить

Скакнувший, когда Корней развернул, поднял, заставил вжаться спиной и затылком в дверь, пригвоздил своим взглядом — тоже агрессивным. Тоже злым. Требовательным. Выплюнул практически:

— Доведешь до белого каления, а потом люби тебя, блять, нежно…

А потом еще и ответ стребовал, и она… Ответила честно. Да. Она хочет невозможного, но хочет. Чтобы любил. И чтобы нежно.

Ведь невозможное — это его специализация. Во всяком случае, в ее жизни. Все невозможное связано с ним. Все самое удивительное. Все болезненное и исцеляющее.

В нем смысл. В нем страх. В нем надежда.

Таких размеров, что сметает все сомнения. Даже те, последние, когда он толкает на спину, лишает одежды, а единственное, чего хочется — это успеть сказать самые важные слова. Прямо в губы, чтобы знал он один. Знал и никогда не забывал:

— Я люблю тебя. Очень люблю…

* * *Аню била дрожь. То усиливалась, то ослабевала, но не отпускала. Корней чувствовал ее очень хорошо. Когда избавлял от джинсов, когда пробегался пальцами от щиколоток до бедер, по животу до груди в кружеве.

А еще чувствовал, что Аня изо всех сил цепляется за его плечи. Так, будто не лежит на кровати, придавленная мужским телом, а висит над пропастью. И только попытается отпустить — тут же упадет. Боится, что он не сделает, как обещал — не подаст руку.

Она то жмурилась, то широко распахивала глаза, стоило мужчине сделать что-то хоть насколько-то для нее неожиданное.

На самого ее слова подействовали, будто душ. Смывший разом всю злость. Заставивший отбросить лишнее. Понять, что главное сейчас — вот здесь. Трясется, как осиновый лист.

Выдыхает, когда Корней отрывается, отталкивается руками, оставляет ее на время. Стоит на собственной постели на коленях, смотрит на нее — все еще невинную — и хочет куда сильней, чем еще недавно злился.

Расстегивает несколько пуговиц на рубашке, сдергивает ее через голову, жалея времени, снова опускается на руки, приближается… Чувствует хищное желание пресечь, когда Аня в очередной раз пытается отползти, приподнимается на руках, опять дрожит. Смотрит на него — полуголого — и сглатывает.

Глаза огромные. Душа нараспашку. И тело тоже, наверное, должно быть нараспашку… Но сжато.