Я не скажу тебе о сыне

Я всем отвечала одно и то же — перемен в состоянии нет, в себя не пришла.

Я то и дело прокручивала в памяти вчерашний вечер, вспоминая каждый свой жест в те роковые пять минут, когда всё случилось. Почему я просто не отказалась от предложения Энрики? К чему было соблюдать этот дурацкий политес? Если бы я не потянулась к бокалу, с Бланш бы ничего не случилось. Она вмешалась только потому, что подумала, что я собираюсь пить.

Но как она догадалась, что мадемуазель де Крелон замыслила что-то недоброе? Увидела, как та где-то за пределами гостевой залы подсыпала что-то в бокалы? Или сумела прочесть чужие мысли? Но прежде у сестры таких способностей не было.

К тому же, она смогла узнать и меня. Где я сама допустила ошибку? Я настолько свыклась с иллюзией, что уже несколько лет — с тех самых пор, как мы переехали в Антарию, не показывалась никому в своем настоящем виде. Даже Андрэ знал меня именно такой, как и все остальные. Это было непривычно и даже грустно, но я понимала, что это необходимо. К тому же, мои способности в области иллюзорной магии становились всё лучше и лучше, и поддержание иллюзии уже не составляло мне никакого труда.

Но если сестра сумела разглядеть меня под этой маской, то это же могли сделать и другие. При мысли о том, что, быть может, Этьен тоже догадался, кто я такая на самом деле, у меня закружилась голова. А что, если его внимание ко мне объясняется именно этим?

Но я тут же возразила сама себе. Нет, если бы это было так, то он стал бы интересоваться и Андрэ — узнал бы, сколько лет моему сыну и сопоставил бы одно с другим.

А догадавшись, что это и его сын тоже, попытался бы предъявить на него свои права — и не только в силу своих отцовских чувств, но и потому, что наличие наследника мужского пола сильно укрепило бы его позиции.

После обеда маркиза де Преваль приехала сама, но и лично ей я ответила то же, что и ее посланнику ранее — Бланш еще не пришла в себя, и ни врачи, ни маги не давали особых надежд на ее скорое выздоровление.

— Я только что от де Крелона, — сообщила Делфина.

 — Герцог тоже выглядит неважно — Энрика была его любимой дочерью. Думаю, он чувствует и свою вину в том, что случилось. Это он внушил Энрике мысль о том, что она должна стать королевой. Он толкал ее в объятия его величества. Но что теперь об этом говорить? Похоже, для нее невыносимо было думать, что она будет удалена от королевского двора. Уехать в провинцию, в глушь было для нее равносильно тюремному заключению.