Я не скажу тебе о сыне

Андрэ спокойно воспринял известие о том, что король Линарии — его отец, — и только напомнил Этьену, что тот обещал покатать его на корабле по морю. Я не сомневалась, что они станут настоящими друзьями. Треволнения прошлого дня заметно утомили сына, и он не стал протестовать, когда я предложила ему отправиться в спальню и отдохнуть. И когда он ушел из столовой, в нашем общем разговоре появилось небольшое напряжение.

— Послушайте, ваше величество, если еще хоть раз вы обидите мою племянницу, вы будете иметь дело со мной! — строго заявила тетя.

— И со мной! — поддакнула Велия.

Этьен смутился, покраснел и заверил их, что будет носить меня на руках. Я видела, что его гложет что-то еще и спросила его об этом. Он долго отнекивался, но всё-таки признал:

— Суд над де Крелоном должен состояться как можно скорее. И, боюсь, мы будем вынуждены вынести смертный приговор. Я знаю, что он — чудовище, и он причинил много зла и тебе, и мне, и многим другим людям. Но я всё равно всегда буду помнить, что он — человек, который когда-то спас мне жизнь.

Мой милый Этьен по-прежнему был добр и снисходителен — даже к своим врагам, — но я и любила его в том числе и за это.

А барон Робер вдруг сказал:

— Если ваше величество изволил вспомнить давний случай в горах на охоте, то ваша совесть может быть совершенно спокойна — это не герцог де Крелон закрыл вас собой от камней, а совсем другой человек — мой товарищ, который тогда и погиб. А герцог, который был в составе спасательной операции, всего лишь обернул ситуацию в свою пользу — вы не помнили, что произошло, и он сказал вам то, что позволило ему возвеличиться.

Я тогда входил в свиту вашего отца и был единственным, кто знал правду, и его светлость добился того, чтобы меня удалили от двора.

О, сколько же зла совершил де Крелон!

В этот день мы велели слугам сообщать визитерам (коих было огромное количество), что мы никого не принимаем — после бессонной ночи нам всем нужно было отдохнуть. Но мы с Этьеном, когда все уже отправились спать, еще долго сидели в гостиной и не могли наговориться.

Он хотел знать о нас с Андрэ всё — с того момента, как я покинула дворец, и до того, как я вернулась в Лиму. Он прослезился, когда я рассказывала про шевалье де Ламажа, и подивился тому, что Велия могла создавать амулеты. Он заявил, что не сердится на Бланш и искренне желает ей скорейшего выздоровления.

И хотя нам обоим не хотелось разлучаться ни на минуту, спали мы всё-таки в разных комнатах.