Я, конечно, знала, что теперь мега стройняшка, но чтоб настолько? Мама дорогая, корми меня салом…
Сандер тем временем опять меня огорошивает:
— Ты же знаешь правила, сира. Секреты возможны лишь между помолвленными служителем и служительницей. Между прочими тайны недопустимы. Мы не можем скрывать факты, нарушая устав в угоду незнакомому люду или себе самим.
— Скажи мне лучше, любезный Сандер, какого хре… почему у нас такие дорогие безделушки? Разве нельзя сделать проще? Скинем цену — больше купят.
Оборот увеличится — прибыль возрастет. Храму выгодно. Народу выгодно. Все в плюсе!"
"— А как же «приношение богам — всегда во благо приносящему»? Как же «чем больше отдаваемая жертва — тем больше получаемое благословение»? Неужели дурман-трава способна столь сильно исказить веру самой яркой звезды Белого Храма?
— По-моему, тебе задурманили разум чем-то похлеще дурман-травы, уважаемый сир, раз ты добровольно отказываешься от критического мышления!
Он опять качает головой, щедро поливая меня укоризной из сощуренных глаз.
Но молчит. Видно, думает, что с дураками, то есть с дурочками, надышавшимися дурман-травы, спорить бесполезно. Затем, задрав голову и чуть затенив ладонью лицо, долго наблюдает за небесными светилами.
Я же топчусь на ковре из экзотических трав и растерянно слежу за действиями напарника. Как у него до сих пор сетчатка не выгорела? Свет такой яркий, а парень целенаправленно пялится в его источники.
Наконец, до меня доходит, почему у всех поголовно встреченных мною местных жителей шикарные, будто в салоне наращенные ресницы!
— Нам туда! — Сандер кивает в сторону далеко раскинувшихся полей. — На закате мы встречаемся с капитаном Крамером. Надеюсь, ты понимаешь: обо всем, что случилось, следует доложить капитану. Он должен знать, почему мы возвращаемся с пустым браслетом и полупустым кошелем. Единственное, что его утешит— это новость о свойствах дудочки и о проснувшемся в тебе даре провидицы.
— Нет. Нельзя этого рассказывать. Пожалуйста, не говори никому о том, что случилось! Скажем, что у мы были слишком рассеянны и из-за этого недополучили денег.
Мой провожатый, всплеснув руками, упрямо мотает головой. Делает вдох — видимо, готовясь обрушить на меня лавину долгих нравоучений про честность и неприемлемость тайн. Но вдруг застывает, уставившись в одну точку на небе.
