Я, они и тьма

Для того, чтобы сначала убить того, кто виновен. А потом убивать на сколько хватит сил.

Тьма накрыла имперский дворец, окутала каждую комнатку, каждый зал. Растянулась над конюшнями, садами и мостами. Тонким слоем раскаталась по небу, выискивая того, кто убил ее рыжего солнечного мальчика.

Тьма прокатывалась по улицам, размазывалась по брусчатке, и все, чего она касалась, покрывалось тленом и разложением. Черная ядовитая плесень пробивалась через камни улиц. Деревья наливались гнилью и отравленным соком.

Еще немного — и смерть доберется до домов, но людям Дигона в этот вечер очень повезло.

Тьма взметнулась вверх, направляясь к горам, на юг. Она наконец нашла того, кого хотела уничтожить в первую очередь.

***

Император Дигона сидел под миндальным деревом. Имперская порфира, пара перстней власти на левой руке, съехавшее назад, на спину, ожерелье с гербом — символ правления. Его лицо впервые за много дней разгладилось. Он выглядел спокойным, даже несмотря на многочисленные раны и нарывы.

На мертвых глазах лежали миндальные розовые лепестки. Они же покрывали его плечи, ноги, соскальзывали с волос. Император умер красиво, спокойно — позже скажут: от усталости не выдержало сердце. А вот то, что творилось с телом Пилия в магическом плане, было куда как страшнее.

Мертвый паук, оживленный мутировавшей магией Шестнадцати и попавший в источник, не смог уничтожить магию и как-то серьезно навредить ей — он отравил только то, что лежало на поверхности, а после растворился в упругих нитях свежей чистой магии источника без остатка.

Но та ядовитая магия, которая бурлила на самом верху источника богов, напоминала мерзкую бурую пену в кастрюле с плохим бульоном."

"Именно ее и впустил в себя Пилий, приехав за новой порцией исцеляющей магии. Он же не видел, как вспухают нити багровым ядом, не видел, что с удовольствием принимает эту скверну в себя, открывается ей.

Несколькими минутами ранее Пилий, покачиваясь с пятки на носок и стараясь не расчесывать зудящую язву на щеке, впускал в себя магию.

Он с предвкушением зажмурился, ожидая мягкой прохладной волны, когда магия Шестнадцати впитывается в кровь и кости, но увы. Вместо нее под его кожу вливалось что-то липкое, неприятное, гадкое.

Пилий передернул плечами, неверяще коснулся щеки. Язва не исчезла, а, кажется, даже стала больше.

— Нет-нет-нет-нет, — пробормотал Пилий, снова шагая к источнику и готовясь принять его дары, но внезапно закружилась голова.