Я, они и тьма

Ведь перед его зелеными, пустыми, как пуговицы, глазами, стояла она — темная. Миленькая, с чуть растрепавшейся длинной косой, растерянная, с виду — совсем еще девчонка. И с серьезным взглядом мудрой женщины, которая тщательно контролирует каждый свой шаг. Вдумчивая, умная, осторожная.

Они похожи.

Правда, думать об это Дерек Ват Йет себе запрещал.

Нельзя. Совсем нельзя. Его удел — девушки для утех в карнавальных масках. Чтобы не видеть лиц, глаз. Чтобы не запоминать, не привязываться.

А иначе… Дерек Ват Йет прекрасно знал, что будет, если он позволит себе «иначе».

И допускать этого не собирался.

***

Савар в эту ночь домой не попал — его разместили в императорском дворце. Он только съездил за вещами и тут же вернулся: дел было невпроворот. Надо было навестить своих людей в лечебнице, разобраться и вдоволь наспориться в управляющим: организация целого управления законников — дело очень муторное. Сав был то тут, то там: выбирал, решал, съездил в сгоревшее управление, подал заявки в газеты с указанием нового почтового адреса, пару раз рявкнул на Малека, который извинился за хамство, а потом ходил на ним хвостиком.

Сав сначала злился, а потом махнул рукой. Пацан же совсем, пусть учится. Не совсем пропащий — извинился, хоть и получил в нос. Глядишь, и ума наберется."

"Но за всеми делами, маленькими и большими, Сав не переставал думать о темной и о том, что она сделала. Убила и оживила! Это же вообще ни в какие рамки! В тот момент первым его желанием было заорать и убежать, но Сав был человеком особого склада характера.

С рождения он был наделен множеством даров, слабых, но таких редких, интересных, что мальчишку сразу же отдали на обучение в императорскую школу. К сожалению, внутренний источник был совсем небольшим — неограниченная выработка сырой магии прекратилась, как у многих других детей — в пять лет. Но Савар и не думал печалиться по поводу своих небольших возможностей. Он с энтузиазмом развивал все, что ему было доступно, и достиг ювелирного мастерства: аккуратности ему было не занимать.

Он не мог, как полноценные менталисты, легко читать человека, но мог совершенно незаметно влезть в чужую память и даже изменить ее. Он не мог срастить сломанную ногу, по порванную барабанную перепонку — запросто, а за такое брались только в императорской лечебнице. Он не мог зажечь огонь, вызвать буран, не мог усыпить, но мог высечь пальцами искру, наколдовать ветерок и успокоить.

Такая разноплановость сказалась и на его характере.