Я – первый

Я покрепче уперся ногами в песок, резко выдохнул и влепил ему еще один тяжелейший боковой прямо в накладки. Я бил, как по мешку, от души, вкладывая вес всего тела в удар.

И он упал на колени.

Его тренер что-то заорал, но я не захотел прислушиваться. Я неумело схватил расслабленную руку чеченца, резко вытянул ее между своих ног и неловко упал на спину, проводя простейший болевой, которому учат на занятиях по милицейской физподготовке. Я уже понял, что хорошо взял его в захват, но все равно поразился тому, насколько все-таки силен был Бекхан.

Даже в полуобморочном состоянии он попытался неимоверным усилием освободить руку. Крупные мышцы напряглись так, что начали дрожать от напряжения. Он застонал. Выпрямленными ногами я едва удержал мощный рывок его тела.

Прогнув спину и удерживая его кисть, я с величайшим удовлетворением дождался того, чего так жаждал услышать – сдавленный стон боли. Сквозь заложенные уши я услышал шум от какого-то движения, который приближался ко мне. Через мгновение я понял, что это.

«Охрана на помощь бежит, сейчас забьют ногами…» – вспыхнуло в голове. Я отбросил руку противника от себя и быстро перекатился на живот, чтобы подняться с этого положения на ноги.

Прямо на меня набегали два охранника, а краем глаза я заметил приближающегося ко мне справа тренера Бекхана. Они кричали, размахивая руками, и по их лицам я понял, что устным внушением на этот раз я не отделаюсь.

Я поддался эмоциям и травмировал основную чеченскую надежду на чемпионате Азии. Сильно или легко, я еще не знал.

Не знал этого и тренер. Но раз это уже произошло, то присутствующим просто необходимо было наказать зарвавшегося русского, и даже плотный мужик в дорогой майке с надписью «Ичкерия» бросился ко мне, а не к своему подопечному.

«Ну что ж, вот ты этого и хотел, да, Сережа? – быстро спросил голос внутри меня. – Хорошо подраться напоследок?» Я кивнул, соглашаясь с ним, и успел еще подумать, что Артур меня не оставит.

* * *"

"Мне оставалось только полсекунды, чтобы подняться и провести последний раунд в своей жизни.

Вся злость и ярость нескончаемых дней, проведенных в плену, униженное положение, в котором мы находились, и уже ставшее понятным то обстоятельство, что мы вряд ли вырвемся на свободу (Ахмата нельзя было оставлять, я знал, что потом не смогу спать спокойно, это был тот фактор, который никогда не забудешь), наполнили мою голову ненавистью, как котелок с кипящей водой, доверху, лишили меня трезвой оценки обстановки, и я решил биться до конца.