В нос ударяет дух его парфюма. Тяжелый. Отвратительный. Меня бы вывернуло наизнанку, не будь я привычна к разным запахам и жидкостям по роду своей деятельности.
– Вам ничего не угрожает здесь, – повторяет он. – Чего вы боитесь?
– Ничего не угрожает, так же как Янковскому, – нагло скалюсь и уточняю. – Чтобы вы понимали, я не стремлюсь к этой работе, здесь нахожусь только по просьбе человека, которому очень благодарна за многое. И это не вы.
Тот мерзко смеется, зло, я бы сказала.
– Доктор Янковский почувствовал себя всесильным, доктор Горслей-Дин.
Он больше не сможет исполнять свои обязанности здесь, и в другом месте тоже. Вы же не будете брать с него пример? – продолжает он гадко улыбаться.
Угроза настолько явственна в его словах, что я внутренне ощетиниваюсь, а за мой спиной вырастает Харшшад.
– Всего лишь предупреждаю вас не делать глупостей. Уберите своего волкодава, Горслей! – Зольцберг больше на прячет истинные эмоции. Разворачивается и уходит к навороченному креслу на дальнем конце длинного стола.
– Юрген, доктор Горслей – не Янковский, – откашлявшись вступает Орфен, – ты должен помнить, что я был против назначения Олега. У тебя тогда не было выбора. А сейчас он есть.
Знал бы мой Шеф, что и теперь Управляющего оставили без выбора. И тот готов на горло себе наступить, лишь бы его знаменитый «Звездный» функционировал как часы.
– Вы можете приступать к работе с завтрашнего дня, контракт подпишу сегодня, как только его оформит мой секретарь. Готовьтесь к пресс-конференции, телевидению, вечеринке в Госпитале по поводу ухода на пенсию Орфена и принятия вас на должность Шефа.
На днях получите все приглашения. И вы мне подробно расскажете о Фрэнсис Дрейке. Вы теперь единственная, кто может поведать хоть что-то о тех трагических событиях. Ваш питбуль останется за дверью, сразу предупреждаю.
Угу, как и мой рассказ.
Он вновь машет нам рукой на двери. По лицу видно: мечтает скорее от нас отделаться.
Киваю Харшшаду, и мы втроем выходим из кабинета. Быстрее в лифт и на свежий воздух.
Вечером мне на почту падает контракт. У меня возникает навязчивое чувство дежавю. Но в этот раз подписываю и отправляю его без ликования в душе́. Знаю, что допроса о фрегате мне не избежать. Будет бравадой заявлять, что во мне нет страха.
*** Накануне
Если бы меня не ограничивали стены наших апартаментов, я бы давно дошла до Земли пешком: столько раз я пересекла гостиную на первом этаже.
– Я не совсем понимаю, почему Зольцберг должен взять меня.
