Но дошли, и в дом меня завели, а там – оба Григорьевича, как на ладони.
- Чего там стряслось, – это старший.
- Дом её сгорел, что ли? – а это младший.
- А тебе, Пахомка, какая в том корысть? – сурово спросил отец Вольдемар.
- Да я так, со сна, не подумавши, - я прямо услышала, как он потупился.
- А вот молчи в другой раз, если не подумавши, - раздался восхитительный звук подзатыльника.
Открыла глаза – ну да, Гаврила свечку держит, Пахом рядом башку скребёт, по которой, видимо, получил.
- Ну что же ты, отче, - вздохнул он жалостно.
- Думай, что говоришь, - зыркнул на него отец Вольдемар. – Куда вести болезную?
- На лежанку, - показала Пелагея. – За печь.
- Ничего, если я что-то понимаю – скоро в свой дом отселится, - усмехнулся священник. – Дуня, скажи, отлежится она?
- Куда денется, - проворчала Дуня. – Поспит, да и придёт в себя. Слишком сильно выложилась.
- Это ж кто угодно бы выложился, если б с его домом вот так."
"Меня уложили, накрыли одеялом, кто-то, кажется, Марья, стащила с меня грязное платье и башмаки.
Глаза закрылись, голоса отдалились, и больше я в тот день не слышала ничего.
13. После пожара
13. После пожара
Я проспала тогда ночь, день, ещё ночь и утро. Снаружи бушевала буря – с невиданным ветром, так мне рассказывала потом Марья, и волны по морю гуляли страшные, с дом величиной, и огромные лиственницы гнулись, будто тонкие тростинки, и лил ледяной дождь, к ночи сменившийся снегом. Правда, местные не обратили на всё это никакого внимания, просто сидели по домам, да и всё.
Что вы хотите, сказали они, осень. Зима скоро, да и всё. Когда я открыла глаза, то увидела пробивающийся из-под занавески солнечный луч – отшумело, отгремело, и вышло солнце.
Снег стремительно таял – слава богу, что тает, потому что у меня снова разруха. И в жизни, но это как бы понятно, и в доме. И надо идти и смотреть, что там вообще как.
- Женевьева Иванна встала! – обрадовалась Меланья. – Марьюшка Яковлевна, идите сюда скорее, встала, сама встала!
Я сгребла в охапку Меланью, чем очень, кажется, её удивила.
И потом так же – Марьюшку. Марья же чуть не плакала.
- Ох, живы вы, госпожа Женевьев, живы. А то целительница-то вчера смотрела так сурово, говорила – если сегодня не очнётесь, то дело плохо. И Трезон ей выговаривала, что она не справляется. А вы очнулись!
- А я очнулась. На Трезон всем забить, не нужно её слушать. Что там наш дом?
- Стоит, ох, стоит. Наверное, вам отдохнуть надо? Не надо туда сегодня?
- Надо, Мари, надо.
