И такая обида навалилась – да что такое-то, почему и тут всё время нужно доказывать, что ты приличный человек? И на этом свете, и на том? Дома – что нормально строишь с соблюдением всех технологий, а здесь – что не украла какую-то ерунду из какой-то сокровищницы?
Я сидела и приходила в себя, а Марья тем временем складывала вещи обратно в сундук. Поднимала, встряхивала, аккуратно сворачивала, и укладывала. Эх, тут ведь не только водопровода нет, а и стиральной машинки тоже! Стирка руками, да? И воду греть? На посуду Пелагея греет, говорит Меланье, чтоб та не смела холодной мыть.
А стирать как? Подумать страшно. Рубахи вот эти до пят – на руках? Простыни – на руках? Мыла нет, порошка нет, наматывай на валик – и вперёд? Колотить об камни, или как там оно работает? И так – всю жизнь, сколько тут её мне осталось?
На глаза снова навернулись слёзы, я проморгалась и продышалась. А Марья тем временем закончила паковать содержимое сундука.
- Готов, госпожа Женевьев. Всё на месте.
- Вот и славно, что на месте.
И спасибо тебе – я б сама до завтра провозилась.
Она так на меня глянула, будто и не ждала, что я возьмусь сама. Женевьева была безрукая? Или просто тутошних, или, лучше сказать, тамошних знатных дам ничему полезному не учили?
Меня, конечно, учили. Но я не хочу. Ясно вам, кто тут есть и меня слышит – не хочу. И не буду.
Шмыгнула носом и уставилась в окно.
- Обедать идите, что ли, - позвала Пелагея.
Обед – это святое. Обедать нужно. И готовит Пелагея так, что пальчики оближешь.
А что потом – поглядим.
15. Хоть горшком назови
15. Хоть горшком назови
Мы уже расселись за столом, все пятеро, когда стукнула и скрипнула калитка, и во двор кто-то вошёл.
- Доброго здоровьица хозяюшке, чадам её и домочадцам, - услышали мы звучный мужской голос. – Хлеб да соль, Пелагея-свет Порфирьевна!
- И ты будь здрав, Васильич, - степенно кивнула Пелагея. – Иди, иди за стол, Меланья, миску неси.
Гость выглядел… приметно.
Я, конечно, не сказать, чтобы вот прямо видела здесь много мужчин, но кое-кого видела.
Отца Вольдемара и ещё разных – на службе, после которой полетела с деревянных мостков. И были они одеты просто, совсем не вычурно. Рубахи вышитые, подпоясанные, а поверх тех рубах ничего и нет по летнему, наверное, времени, а штаны – серые или коричневые, без причуд. И на ногах лапти, а кто и вовсе босой. И шапки бесформенные на головах, которые снимали перед тем, как войти в церковь.
