- Мать! – гаркнул сынок. – Чаю завари, что ли. И водки ещё налей.
- Спать иди, - сказала Пелагея. – Завтра.
- Чего завтра, мне сейчас надо! Я домой вернулся!
- Вот и ступай спать.
Однако, он чего-то хотел ещё некоторое время, а потом Пелагее пришлось-таки показывать парням, куда его вести, потому что самого бравого купца ноги не держали.
А мне было интересно – это, так сказать, радость встречи, и одноразовое явление, или только увертюра к дальнейшему?"
"Оказалось – увертюра. Рисовой водки было привезено некоторое количество, и она шла в ход каждый вечер – ровно до того момента, пока Гаврилу не навестил отец Вольдемар и не сказал, что хоть он ему и не отец, но – заступник в делах небесных, и потому не задумается ни на мгновение и рожу начистит, если тот не перестанет пить, как не в себя, и буянить.
Не для того мать его ждала, чтоб смотреть и слушать это всё каждый вечер. Я была в этот раз согласна с ним полностью – но промолчала, потому что кто я тут вообще? Приживалка, которой не очень-то есть, куда пойти на зиму.
Казалось, что до нас троих Гавриле не было никакого дела. Ну, живём, и ладно. Но неделей позже первого появился второй сынок – Пахом Григорьевич.
Тоже на корабле, тоже с пафосом, тоже с ценным грузом. Оленина – вяленая, солёная. Солёная рыба откуда-то с севера, речная, тут такой не было. И золото.
Да, вот так, просто золото. Тем вечером братья пили вдвоём и долго судили, как то золото применить – что на него купить, и успеет ли Гаврила обернуться ещё раз до тех пор, пока не встанет на зиму их священное озеро.
По всему выходило – шанс зазимовать где-то на юге велик, а Гавриле того не хотелось, ему хотелось свадьбу и Софью Вольдемаровну.
Софья с матушкой как-то раз были званы к нам на пироги. В тот день Гаврилы дома не было – с утра подался куда-то на корабле, вместе с братом. Дамы прибыли, принесли Пелагее какие-то подарочки, далее мы все сидели за столом, а матушка Ирина и Пелагея договаривались о свадьбе. Когда? После Покрова. Всё готово, а напечь-настряпать дело такое, недолгое, возьмём и напечём.
Пелагея стала ещё более суровой и молчаливой, если только такое вообще возможно. Варила, подавала, нещадно гоняла тех троих, что прибыли с Гаврилой. Меланью я вообще не видела и не слышала – скользила тенью, и всячески пыталась слиться с обстановкой.
А потом как-то я снова проснулась в ночи. Или не в ночи? Из кухни доносилась какая-то возня, пыхтение и писк, такой полузадушенный и несчастный писк.
